Знаки, символы и коды культур Востока и Запада - Светлана Тевельевна Махлина

они есть, но такими, какими они должны быть (к выгоде воспринимающего)»[690]. Поэтому, делает вывод Саид, «из-за ориентализма Восток не был (и не является до сих пор) свободным предметом мышления деятельности»[691]. Тут следует заметить, что такое видение отнюдь не характеризует отношение России к Востоку. Но Саид, имея в виду в первую очередь Францию, Британию и Германию, именно поэтому делает вывод, что «европейская культура выиграла в силе и идентичности за счет того, что противопоставляла себя Востоку как своего рода суррогатному и даже тайному «Я»[692], видя в ориентализме комплекс «восточных идей». Это: «восточный деспотизм, восточная роскошь, жестокость, чувственность». Кроме того, ориентализм включает «множество восточных сект, философий и премудростей», адаптированных «для местных европейских нужд»[693]. Поэтому, считает Саид, ориентализм связан «с представлениями о том, что такого делаем «мы», чего «они» не могут ни сделать, ни понять»[694]. Конкурирующие колонизаторы Востока Англия и Франция видели в нем прежде всего инертность и женственность[695]. Но в итоге и те, и другие должны констатировать «неприятие Востока»[696].

Это явная натяжка, хотя в ней и есть доля истины. Вот что по этому поводу писал Григорий Померанец: «Великие коалиции культур, возникшие вокруг Главной Книги, принципиально равноправны Мир ислама, индуистско-буддийский мир Южной Азии и конфуцианско-буддийский мир Дальнего Востока не могут быть полностью вестернизированы. Процесс вестернизации, сперва односторонний, давно перешел в диалог. Диалог начался в XIX в., когда Толстой и Достоевский, овладев западной формой романа, сумели преобразить ее и сказать Европе то, чего она раньше не знала. Он продолжался и в XX в., когда европейски образованные индийцы, японцы, мусульмане начали миссионерскую работу на Западе»[697]. Правда, здесь мы уже касаемся вопроса Запада на Востоке, но это уже иная проблема, не входящая в круг рассмотрения данной работы.

У американцев же «Восток не вызывает такого чувства, поскольку для них Восток прежде всего ассоциируется с Дальним Востоком (преимущественно с Китаем и Японией)»[698]. Но если для Британии и Франции Восток до начала XIX века – лишь Индия и библейские земли, то с начала XIX века и до конца Второй мировой войны Франция и Британия доминировали на Востоке. После Второй мировой войны их сменила Америка на Востоке, именно в плане доминирования над ним. Но и здесь – ориентализм – нечто более значительное, «чем простое нагромождение лжи»[699]. Итак, показывая, что «Ноам Хомский изучал инструментальную связь между вьетнамской войной и понятием объективности в гуманитарном знании в том его виде, как оно использовалось для сокрытия субсидируемых государством военных исследований», Саид делает неправильный вывод о том, «что он подходит к Востоку прежде всего как европеец или американец, и лишь затем как индивид … и что более важно, он принадлежит к той части света, которая имеет определенную историю вовлеченности в дела Востока чуть ли не со времен Гомера»[700]. Тем самым, заведомо определяется необъективность ученого. Переходя к современности, Саид отмечает, например: «И традиционные ориенталисты… и Киссинджер представляют себе разницу между культурами, во-первых, как разделяющий их фронт, во-вторых, как предложение Западу контролировать, обуздывать или каким-либо иным образом управлять Востоком (через посредство более совершенного знания и соответствующей власти)»[701]. Анализируя работы современного американского ученого Гарольда У. Глиддена, Саид показывает квинтэссенцию его концепции: «С одной стороны, есть западные люди, и, с другой, есть восточные люди, арабы. Первые (порядок не важен) рациональны, миролюбивы, либеральны, логичны, способны придерживаться реальных ценностей, лишены природной подозрительности;

последние не обладают ни одной из этих черт»[702]. Как правило, для европейцев «восточные народы, равно как и африканцы, – это прежде всего представители подчиненной расы, а не обитатели определенной географической среды»[703]. Правда, справедливости ради, надо отметить, что Саид отмечает «кризис ориентализма в XX веке и возрождение культурной силы на востоке»[704]. Однако все же настаивает на том, что для XIX века было характерно подчеркивание «чувственности, склонности к деспотизму, спутанной ментальности, привычки к неаккуратности, отсталости…»[705].

Различая скрытый и явный ориентализм, Саид говорит о том, что, желая подчеркнуть нечто хорошее о Востоке, говорят «мудрость Востока», но при этом ислам воспринимается «никудышным, пустым и тривиальным»[706].

Действительно, такие представления возможны и распространены на Западе. Но обобщать все же не стоит. На Западе отношение к Востоку у разных авторов различно, и, конечно же, мы можем найти восторженное восприятие Востока в целом, и искусства, в частности. Таково, например, восприятие Востока французским историком Д. де Ружемоном, который систематизировал символы Востока и Запада, рассеянные в литературе от Платона до европейских романтиков: «Восток – заря, утро, верх, правое, предельная утонченность, ангел откровения, дух, интуиция, мудрость, возрождение, просветленное знание, отчизна души». В сопоставлении с Востоком «Запад – закат, вечер, низ, левое, непрозрачная плотность, сумерки, демон утилитаризма и слепого могущества, забвение высших ценностей души, телесность и материальность, беспорядочная активность, ложное, отяжеленное материей знание, страна изгнания»[707].

Да и у самого Саида мы можем найти следующее утверждение: «значительное число крупнейших писателей XIX века были восторженными поклонниками Востока»[708]. Или об ученых: «не так уж редко появлялись исследователи, которые относились к Востоку с симпатией и с неподдельным интересом…»[709].

Но в целом «западный ориентализм процветал на фоне униженного положения Востока или восточного человека в качестве объекта исследования»[710]. И это относится не только к писателям, исследователям, но и философам.

Таковы, например, взгляды Фридриха Шлегеля. Или Фридриха Ницше, утверждавшего «символ превосходства современности (и европейской культуры)»[711]. То же относится и к Марксу: «стародавние оппозиции «Европа» – «Азия», «Запад» – «Восток» – за чрезвычайно широкими ярлыками скрывают все возможное человеческое многообразие, сводя его в итоге к одной – двум итоговым собирательным абстракциям. И Маркс здесь не исключение»[712]. Нельзя все же не отдать должное справедливым оценкам Саида в анализируемой проблеме. Так, он уважительно и с одобрением говорит о книгах: «Западно-восточном диване» Гете и «О языке и мудрости индийцев» (Uber die Sprache und Weisheit der Indier) Шлегеля[713]. И в то же время пишет: ««Большая часть из расистских элементов, присутствующих в упреках Шлегеля в адрес семитов и других «низших» восточных народов, была широко распространена в европейской культуре»[714]. И далее: «хороший» Восток – это всегда классический период какой-нибудь древней Индии, тогда как «плохой» Восток связан с нынешней Азией, частично Северной Африкой и повсеместно – с исламом»[715].

Эдвард Саид ограничивается