Давайте помолимся! (сборник) - Аяз Мирсаидович Гилязов

С того дня мы начали общаться с гагаузом на каком-то искусственном, половинчатом языке, и хотя порой нам не удавалось до конца понять друг друга, но при встрече мы неизменно радовались и здоровались за руку. Откуда узнали надзиратели, что гагауз близок к «чёрным»? Почему меня, бригадира, не включили в список, а этого покорного бедолагу откуда-то выковыряли?! С одной стороны, это радует, значит, меня, татарина, не примеряли ни к одной из групп.

Так-то оно так… Но с другой стороны… А с третьей… А с четвёртой… О Аллах, порой одно слово может выразить целую бурю эмоций, бушующую в душе человека!

«Караул устал!» Успевшие сгуститься сумерки разрублены, наконец, мечами огней, окружившие «чёрных» собаки, солдаты разбрелись кто куда, началась погрузка в машины. Я не вышел, уповая на Аллаха, остался.

Дежурные надзиратели, словно упавшие в стремнину щепки, не отставали от нас будто привязанные, не успели мы войти внутрь зоны, как ворота с грохотом закрылись. Мы прильнули к окнам, на вышках усиленные наряды солдат, солдат охраняют пулемёты.

От неизвестности просидевшие целый день на строгом поводке языки развязались, мы принялись оживлённо говорить. Причём все разом, и поэтому ничего невозможно было понять. Потом некоторые устали, кто-то, не раздеваясь, лёг на топчан, а разговор всё не завершался. «Чёрных» на зону не пустили, их нехитрый скарб собрали и побросали в машины. Будут ещё споры-раздоры впереди, ещё как будут! Арестанту жаль и деревянной ложки с отломанной ручкой, и много раз запаянного, помятого котелка. Никто не встаёт со своих мест, не ходит, ветер насквозь пробрал наши перекошенные от страха и неудобных поз тела, залез за воротники. Через некоторое время, когда истомившиеся в ожидании новостей уши перестали давать покоя ногам, кто-то поднялся и стал прохаживаться вдоль барака. Чего теперь ожидать? На зоне остались самые рисковые западники, огромные, исполинского роста парни. Среди них есть горделивая молодёжь, понюхавшая крови в лесах своей страны, кому безропотно подчиняются все остальные, кто наставляет и направляет. А есть и такие негодяи, которые злорадно выкрикивали ругательства во время отправки «чёрных»… Прислушиваюсь к звукам, к шороху ног, на каждое открытие двери вздрагиваю. Всё мерещится, что сейчас войдут и острыми ножами вынут из меня душу. Бригадники, особенно Николай Дарий, взывают к моему терпению, успокаивают. «Пан бригадир, вы же не принадлежите ни к одной группе. Мы все это знаем! Вас не тронут, зачем им это?»

Уснул я в ту ночь или нет, не знаю. Когда мечешься на нарах в полусонном состоянии, чернота твоих снов переходит в явь, сливается с нею. То сам в пропасть падаешь, то тебя сбрасывают с какой-нибудь крутой скалы.

Назавтра наступило воскресенье. Перекусив на бегу, провожаю бригаду, людей увёл Николай Дарий. Настало время всеобщей поверки, я тоже вышел.

По воскресеньям мы не строимся побригадно, надзирателям нужно только общее количество. Во время построения я вот на что обратил внимание, наши ряды поредели, люди стали как будто ниже ростом, что ли?.. Словно что-то изменилось. Да, несомненно стали ниже ростом, нет величавых кавказцев, не видно мощных дагестанцев. И Султанова нет. Жаль! Актас в целом потерял свою живость. Посчитали. Сошлось со списком. Но мы не спешим расходиться. Сергей Сергеевич, Ростислав Иванович, Хайнц Бём окружили меня и поздравили. Хотя и не произнесли вслух, с чем поздравляют, но было и так понятно. Уйти по этапу из взбунтовавшейся зоны, что бы ни говорили, чем бы ни оправдывались, было нелегко. Ну вот, стоим мы, значит, болтаем о том о сём, я вроде бы даже немного успокаиваться начал, вдруг передо мной вырастает с десяток, а то и больше бандеровцев. Имён я их не знаю, однако все они известные на зоне личности, самый высокий, десять нижних зубов у него некрасиво выпирают наружу, вышел вперёд и пожал мне руку. «Пан бригадир, – сказал он, – вы не уехали, оказывается, значит, греха на вас нет, вы ничего не испугались. Спасибо. Если вдруг кто-нибудь, сказав что-нибудь не то, нечаянно обидит вас, сразу говорите нам. Мы знаем, как поступать с такими!»

Аллах свидетель, фразу бандеровца я передал практически слово в слово, такие слова не забываются, как оказалось. В тот день, верите, как я ни старался подавить набежавшие слёзы, всё равно не смог, расплакался на радостях.

Самое большое поздравление пришло двумя днями позднее из женской зоны от Лены Иваненко: «Я чуть не умерла от страха за тебя. Всю ночь Богу молилась, просила, чтобы ты живым и здоровым вышел из этой переделки. Вспомнились давно забытые молитвы, которым когда-то научила меня бабушка. Тысячу раз благодарю Бога! Ты жив-здоров, ты не уехал. Почему-то мне подумалось, что ты из-за меня остался. Не стану скрывать, от такой мысли я почувствовала себя очень счастливой. Лишь когда на смену горю приходит радость, человек может ощутить себя по-настоящему счастливым. Так ведь?!»

Бог есть, Бог один, Бог един. Объяснил Лене её Бог или нет, но я говорю правду, когда жизнь моя дрожала на волоске, я испугался и больше думал, кажется, о своей мушке-душе, чем о чём-либо ещё.

«Если ты жива-здорова, не обижайся на мои слова. Но если бы я умер в тот день, татарская литература лишилась бы многих произведений!» – пытаюсь я как-то оправдать свой давний испуг.

В Актасе нас было всего пятеро татар. Самое удивительное: ни одного татарина не прогнали из лагеря! Получается, что они по собственному желанию не присоединились к «чёрным». Кроме меня был ещё один бригадир из татар. С жителем Ярославля Мигдатом Динмухаметовичем Салахутдиновым мы встретились в то же утро, радостно обнялись.

16

Всё встречаю, всё приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

Я пришёл на эту землю,

Чтоб скорей её покинуть.

Сергей Есенин

Эта глава занимает особое место в моём повествовании, потому что имени, которое сейчас появится в тексте, я, кажется, ещё не называл, с кем-то из людей, в той или иной мере повлиявших на мою судьбу, обладатель этого имени не общался…

Недалеко от Сарманова, в угодьях аула Старое Ахметово, на горе Бузат растёт одинокая берёза. Жители округи уважительно так и величают это дерево: «Одинокая берёза». Растущая вдали от многочисленных сестёр она вызывает самые трепетные чувства!.. В роще-то белоствольных красавиц видимо-невидимо, а говорят лишь об этой «Одинокой берёзе!..» Вот и Пётр Скороходов был такой Одинокой берёзой среди тысяч арестантов, умевший жить, и живший наособицу, ни к кому не примыкая. Почему я сравниваю его с берёзой,