Осторожно, котик! - Оксана Иванова-Неверова

– Чтоб ты знал, коты к месту привыкают. Так что для Авося наш берег вроде как дом родной. Это ему ещё объяснить надо про, гм… кочевое будущее.

За разговором о незавидном будущем кота братья дошли до реки. Там их уже поджидали Анчутка и Остап Пармёныч. Анчутка злился и, похоже, немного всплакнул.

– Ну? – спросил Гордей.

После того как Анчутка приветил запрещённого кота, а потом ещё и вывел из бара заполошную Овцу, Гордей стал относиться к бесёнку намного лучше. «Ну?» – был очень ласковый вопрос. В другое время Гордей и не заметил бы проказника-безобразника. Братья и сами были не прочь пошутить. Но, воспитанные бобром, они всегда знали разницу между шуткой доброй и шуткой не вполне.

Анчутка утёр нос рукавом.

– Где котёночек? – перво-наперво спросил он.

Евсей показал себе на грудь. Анчутка подбежал, приложил ухо к тёплому урчащему зверьку, оттягивающему рубаху, и заулыбался.

– А меня уволили, – сказал он. – С позором.

Бобр похлопал Анчутку по плечу и протянул ему соломинку, унизанную земляникой. Из леса донёсся хорошо знакомый голос, поющий пронзительно и фальшиво:

Однажды под кустом ракиты

Нашли два рога и копыты!

– Чего она орёт всё время, я не пойму, – Евсей поморщился. – Она бессмертная, что ли?

– Она орёт от полноты жизни, – объяснил Анчутка. – Я уже спрашивал. Говорит, мы все перестраховщики и надо доверять судьбе. Она вот доверяет.

– Что ей остаётся? – фыркнул Гордей.

Рубаха Евсея зашевелилась, из ворота высунулась голова котёнка.

– А Овечка? – немедленно спросил он.

– Так я и думал, – пробурчал Анчутка. – Прекрасно всё с твоей Овцой. Орёт как потерпевшая.

– А ты? – Котёнок покрутил пушистой головой.

Евсей захихикал и почесался.

– Я не ору, – сказал Анчутка. – Я теперь безработный.

– Это всё из-за нас с Овечкой, – Авось ужасно расстроился. Он хотел снова забиться под рубаху, но вздохнул и вылез совсем. – Я знаю, что из-за нас. Этого-то я и боялся. Сильно тебя Болотник ругал?

– Вопил похлеще Овцы, – Анчутка сморщил пятачок. – Обзывался обидно. Фуфлыгой называл и маракушей вдобавок. Маленьким, в общем, худоумным сиволапым рохлей. Я ему ещё и должен остался. За всю еду, которая полегла.

– Да? – удивился котёнок. – Я думал, за то, что мы с Овечкой потолок в двух местах нарушили. Неужели Овечка ещё и кухню разломала?

– Мою карьеру она разломала, – сказал Анчутка. – Болотник обещал, что, если я буду стараться лет пятнадцать–двадцать, он меня сделает менеджером зала. А это уже заявка на будущее, это вам не пиявок полудохлых разгонять.

Остап Пармёныч усмехнулся в усы.

– Милок, – бобр строго посмотрел на водолеших, но те и не думали смеяться, – жизнь к тебе щедра. Оставь эти фокусы с пищевыми добавками и употреби двадцать лет на что-нибудь полезное.

– Я, кстати, так и не понял, кто с едой колданул, – сказал Гордей.

– Да он же и колданул! – воскликнул Анчутка.

– КТО?! – хором спросили братья.

Авось сидел как ни в чём не бывало и поглядывал на всех разноцветными глазами.

– Тю-ю-ю вы, лукоморье, – Анчутка постучал себе по лбу кулачком. – Кот! – гордо сказал он. – Котик наш колданул!

Остап Пармёныч подошёл к котёнку и внимательно его осмотрел. Авось хитро прищурил один глаз и подставил шею.

– Нешто и правда? – Бобр погладил котёнка и усмехнулся. – Я ведь, было дело, сразу подумал, что он крупноват… Но Таисия не поверила. Говорит, ахинея-галиматья. А оно вон как…

– Батя, не чуди, – сказал Евсей. – Что не так с котом?

– А то, что беречь его теперь надо пуще прежнего, – Остап Пармёныч почесал котёнка за ухом. – Его мех поценнее нашего будет. Клочки того письма у выдры, но я и так помню: «Кот… юн». Он, конечно, молод, это как в воду глядеть. Но и баюн тоже. «Ба» Лисица оторвала.

Братья разглядывали Авося с новым интересом.

– Крупный, – объяснил бобр, и котёнок приосанился. – Когти крепкие, – котёнок с готовностью выпустил когти. – Мохнатость повышенная, – Авось раздулся в шарик и высунул язык.

– А говорят, у них характер тяжёлый, – припомнил Евсей.

– Свисти больше! – возмутился Анчутка.

– А сказывают, они людоеды, – заметил Гордей.

– Брешут, – отмахнулся Пармёныч. – А вот глаза для чего разные, не знаю пока. Мелочь всякая от его песен засыпает, потому что он сам ещё маленький. Подрастёт – и вас усыпит.

– Не усыпит, – вздохнул Анчутка. – Он у нас испорченный.

На берегу повисла гнетущая тишина.

Глава 13. Опасность близка

Было слышно, как в кустах копошится Овца. Она заметно подустала, поэтому временно перешла на стихи и бормотала в такт шагам:

От судьбы не сбежать!

И поутру забытой тропою

Ты дойдёшь до дубрав

От безумного шума вдали.

И поверишь опять

В то, что время пришло золотое,

И вдохнёшь запах трав, и

Покажутся вдруг упыри!

Завидев братьев, Овца тут же спросила:

– А котёнок?

Гордей мотнул головой в сторону Авося. Котёнок стоял, растопырив лапы, и пытался извернуться так, чтобы рассмотреть себя со всех сторон.

– Где он испорченный?! – потребовал ответа Евсей.

– Где я?! – поддакнул котёнок.

– Ладно, – понурился Анчутка. – Хоть я и не хотел вам говорить. Думал, обойдётся как-нибудь. Но вижу, что не обходится.

Гордей угрожающе откашлялся. Он не любил канители.

– Быстрее всего, – Анчутка посопел, – он усыпляет сам себя! Ну, может, грибов каких с глазами успеет в сон прихватить. Или зайца вот один раз уложил. Но Клокастый Заяц не в счёт, он всегда был неуравновешенный. А про котика я давно заметил. Едва квакнет по-особому – брык! – и спит.

Котёнок наклонил голову, свёл бровки и… кивнул.

– Брык, – сказал он.

– А ну покажи, – велел Авосю бобр.

– Мяу-мяу-мяу, – отрапортовал котёнок. – Не брык!

– Понятно, – согласился Остап Пармёныч. – Нос не дорос.

Котёнок свёл к носу глаза, шлёпнулся на бок и потянулся всеми лапами. Бобр обернулся к Анчутке:

– Так ты, значит, знал, что он баюн?

– Ну… я сначала думал, просто котёночек. С повышенной тревожностью. Он иногда мяукал так… по-другому. Я думал, он немножко болеет. Даже к бабушке ходил, травки лечебной выпросил. А потом я понял, что это он в режим баюнства переходит. Когда опасно, или тоскливо, или просто не по себе… Мне бабушка давно про баюнов рассказывала, ещё