Не слушай море - Саша Мельцер

Его лицо, и без того усталое от постоянных дежурств, совсем осунулось. И он ведь был не старым: я точно не помнил год рождения бати, но прикидывал, что ему в районе тридцати девяти. Его волосы даже седина не тронула, и морщины еле проглядывали на вечно нахмуренном лбу. Но усталость и постоянный стресс брали свое.

– Хватит, Родион, – бросил он с напором, отступив. – Я просто волновался.

Я поморщился и замолчал. Иногда я тоже нервничал за отца – когда он задерживался, когда у них были выезды, когда он не спал сутками, и еще я мог насчитать около десятка этих «когда».

– Ладно, бать, извини. – Проходя в кухню, я хлопнул его по плечу. – Есть чего пожрать?

– Омлет сейчас приготовлю. – Он достал сковородку.

В кухне опять воняло табаком.

– Снова курил?

– Тебя ждал, – пожал он плечами так, словно его это должно было оправдать. Достав сковородку из старого шкафчика, у двери которого был сломан доводчик, отец грохнул посудиной по газовой плите. Чиркнув спичкой, включил газ, который сразу тихо зашелестел, а в кухне появился тонкий, едва уловимый запах.

– Ты самоубийца, конечно, рядом с газовой плитой курить, – буркнул я.

– Я далеко и в окно, – отмахнулся он, разбивая три яйца в пластиковую миску.

Посуда в квартире всегда казалась заляпанной. К чему бы я ни прикасался, все вызывало чувство отторжения: не мое, я не должен здесь быть. Мне хотелось в Москву, к европейскому сервизу и посудомойке. Грязная раковина опять забилась посудой, и я расстроенно посмотрел на вновь выросшую гору.

Заметив мой взгляд, отец виновато потупился.

– Прости, помою…

– Я сам, ты и так ужин готовишь, – вздохнул я, понимая, что влез в его жизнь, сместив все векторы и испортив ее распорядок. Поэтому, вооружившись губкой и средством для мытья, я встал у раковины. Отец суетился у плиты. Мы нечасто находились вместе в одном пространстве. То он на дежурствах, то я куда-то убегал.

Помимо сигарет и легкой примеси газа, запахло жареными яйцами. Отец накрыл сковородку старенькой стеклянной крышкой, у которой давно отваливалась ручка, но ни у кого не доходили руки ее приклеить. Между нами повисло неловкое молчание, которое я попытался сгладить разговором.

– Мне партию Орфея дадут, – брякнул я первое, что пришло в голову.

– Правда?

– Ага, только во втором составе.

Отец промычал что-то нечленораздельное, невнятное, я так и не понял что. Поэтому продолжил оттирать тарелки от засохшей овсянки после раннего завтрака. И опять – молчание, давящее на уши. Отец поглядывал за омлетом, я – за посудой. От скуки и ощущения неловкости я даже начал напевать у себя в голове.

Наконец батя вывалил омлет мне в тарелку с дурацкой красно-голубой каемочкой, и я плюхнулся за стол, вытерев руки об штаны. Мы жили вместе уже месяц, но я еще ни разу не видел, чтобы у отца на кухне висело чистое вафельное полотенце. Была или грязная, уже влажная тряпка, или вообще ничего. Омлет вкусно пах и даже не подгорел. Взяв вилку, я принялся без ножа разделять его на небольшие, удобные для еды кусочки. Отец налил мне чай – крепкий, черный и сладкий. Я с удовольствием сделал глоток и блаженно откинулся на спинку стула.

– Спасибо, вкусно.

Отец присел напротив и заварил себе кружку крепкого кофе.

– Тебе нормально перед сном? – Я потянулся к пакету за куском хлеба.

– Я сейчас уеду на дежурство, – отстраненно сказал он. – У нас… Есть новые обстоятельства, которые надо изучить. Я хотел попросить тебя быть осторожнее.

Омлет чуть не застрял в горле, но я быстро сглотнул горячий большой кусок. Батя вертел в руках кружку с едва не расплескивающимся через край кофе.

– Что случилось? – прямо спросил я. – Это связано… с учениками консерватории? С Тасей?

Батя замялся, кусая губы. Они у него и так были обветренные, с постоянно отслаивающейся кожицей, сухие. И сейчас нижняя губа закровоточила, я заметил маленькую алую каплю, которая тут же исчезла вместе с глотком черного кофе.

– Не стоило тебе говорить.

– Ты уже начал, – напомнил я. – И вообще, мне некому это рассказывать. Просто хочу знать, что происходит.

– Только ни одной живой душе, ладно? Ты можешь посеять этим панику. Люди всегда боятся, когда сталкиваются с неизвестным.

Батя меня так заинтриговал, что я даже забыл про остывающий омлет. Но «неизвестное» поставило меня в ступор: отец еще несколько дней назад нес чушь про сирен, и я не сомневался, что это могло быть продолжением того разговора. Но он выглядел бледно и нервно.

– Мы нашли на берегу кровь, – хрипло сказал он. – Свежую.

– Откуда?..

– Не перебивай, – взмолился он. – Я и так с трудом формулирую… В общем, кровь была темно-зеленая, такая вязкая… Но пахла – кровью. И анализы подтвердили, что она, родимая.

– Разве бывает темно-зеленая кровь?

– Даже темно-бирюзовая…

Он достал старенький телефон. Еле работающий, вечно глючивший, но неплохо снимающий. В галерее у бати было полно фотографий: шашлыки с последнего летнего путешествия, отснятые документы, парочка закатов, я сам. Последние кадры датировались сегодняшним числом, и на них узнавалась Жемчужная бухта. Я не знал, зачем они снова туда пошли – никаких улик после смерти Таси не оставалось, мы исползали с Кристиной это место вдоль и поперек, чуть ли не с лупой изучая камни.

Но они нашли.

На одном из больших валунов, уже покрытых тиной, виднелись странные темно-бирюзовые пятна, отдававшие глянцем и ровным бликом отражавшие солнце.

– Не похоже на кровь, – озадаченно протянул я.

– Фотография не передает консистенцию. – Отец отхлебнул еще кофе. – Но это она. И по анализам – она, только без группы, но кое-какие показатели совпали с составом человеческой крови.

– Трэш. – Я вздохнул и вернул телефон отцу. – А чья она может быть?

– Не знаем. Отправили биологам и зоологам. Неясно: то ли это морское существо, которое случайно вынесло на берег. То ли сухопутное, случайно оказавшееся в воде. Черт его знает, но такого мы раньше не встречали.

Он поднялся и поставил кружку в раковину. Но, подумав, взял губку и решил помыть ее сразу под моим одобрительным взглядом. Я задумчиво накалывал на вилку остатки уже остывшего омлета. Шум воды успокаивал. Из приоткрытого окна доносился звук моря, сливаясь со звуком текущей из-под крана струи.

– А если это сирены? – выпалил я, оторвав взгляд от тарелки. Отец стоял ко мне спиной, но я чувствовал, что он весь напрягся и даже на мгновение перестал мыть посуду.

– Ты же называл это чушью.

Я задумчиво почесал затылок. Все легенды и правда