Воспоминания - Сергей Михайлович Эйзенштейн

Только улицы, засыпанной тростями и шляпами, после того как разбежались демонстранты, снять не удалось (хотя специально включенные в массовку люди специально их раскидали).

Несколько хозяйственных старичков из добровольной заводской массовки (кажется, путиловцев) старательно на бегу подобрали имущество, дабы не пропало!

…Так или иначе – рисунок уловил привычку.

Глубокомысленно или смешно? Не важно!

Передо мной чудо. Высокий, стройный, серые волосы венцом, каменно неподвижный, белесоватоглазый с красными припухшими нижними веками, автор толстой книги о балете. Сам. Хозяин. Вдруг… прыснул.

Я даже испугался.

Этот рисунок дал мне 25 рублей. Мало! Десять и двадцать пять – никак не выходит сорока рублей. А мне нужно именно сорок. «История античных театров» Лукомского стоит ровно сорок рублей.

Да и этих тридцати пяти никак не уберечь.

Беру сорок рублей в долг у домашних, покупаю «Историю» и планирую широко раскинуть поле деятельности.

Мне советуют пойти к… Пропперу. Это – «Биржевка».

Иду на… «Огонек». Так именуется издаваемый при «Биржевых ведомостях» еженедельный журнал. Разделом карикатуры там ведает (кажется, безраздельно) Пьер-О (Животовский). Барахло ужасное. И совершенно несправедливо, что он барахло… единственное и безраздельное.

Так или иначе, я у Проппера.

В этот день я просто улизнул из школы прапорщиков инженерных войск, что на Фурштадтской, в бывшем помещении Анненшуле.

Уже несколько дней в школе делается черт знает что.

Занятия не ведутся или ведутся с перебоями.

Юноша

После сладостно напряженного периода учений в лагерях – еще романтизированных ночными караулами в дождь и непогоду на шоссе, на подступах к Питеру, в тревожные дни корниловских попыток к наступлению – после напряженной полукурсовой экзаменационно-зачетной поры (минное дело, понтонное, моторы и т. д.) – вдруг день за днем непонятный застой и томление. А сегодня утром еще к тому же никому не разрешается выходить за ворота.

Ну, уж это слишком!

Я знаю проходной двор на Фурштадтскую. И поминай как звали… Чем шляться из конца в конец по нашим коридорам.

…Я – у Проппера. Этот – совсем в другом роде. Приемной вообще не помню. Вероятно, был «допущен» очень быстро. Комната очень маленькая. Никаких ввысь уходящих ампирных окон за тяжелым штофом занавесей. Сигара в зубах. Небольшая, нетолстая и не очень дорогая. Ничего от Нерона. (Худекова можно было бы сравнить с покойным императором, только очень похудевшим.) Что-то от зубного врача. Острая бородка. Белый медицинский халат с завязками вдоль всей спины, начиная от шеи. И стола никакого не помню. Все в движении. Бантики завязок. Бородка. Сигара. Безудержный поток слов.

В руках у меня пачка достаточно ядовитых рисунков против Керенского.

Тематика Проппера явно смущает. Автор, видимо, прельщает. Поток слов скачет безудержно:

«Вы молоды… Вам, конечно, нужны деньги. Приходите послезавтра… Мы все уточним. Я вам дам аванс…» – и т. д. и т. п.

Немного оглушенный, я ухожу, договорившись обо всем…

И где помещалась редакция, я тоже не помню. И где я садился на трамвай. И как очутился против Адмиралтейства. Против Александровского садика.

В этом месте я всегда любил, проезжая, заглядывать на площадь Зимнего дворца, прежде чем ее скроют первые дома на углу Невского.

В Александровском садике торчат голые ветки деревьев.

Много лет спустя, когда я буду работать над сценарием «Девятьсот пятого года», мне врежется в память деталь из рассказа кого-то из участников Кровавого воскресенья о том, как на этих вот деревцах, «словно воробьи», сидели мальчишки и от первого залпа по толпе шарахнулись вниз.

Здесь свершалось 9 января.

Где-то рядом – 14 декабря.

Даты я эти, конечно, знаю, но в те годы они бытуют где-то сами по себе и довольно далеко от меня.

Площадь меня интересует своим архитектурным ансамблем. Еще совсем светло. Где-то в городе идет стрельба. Но кто на нее обращает внимание?

В «Петербургской газете» даже есть карикатура на эту тему… За подписью «Сэр Гэй».

Трамвай пошел по Невскому. Вспоминая, как бегала из угла в угол сигара во рту Проппера, а сам Проппер – из угла в угол светлой маленькой комнатки, я, усталый и довольный, сажусь за разборку заметок, собранных за последнее время в Публичной библиотеке.

Это заметка о гравере XVIII века Моро Младшем.

Цветная гравюра его «La Dame du palais de la Reine»[49] за десятку попала мне в руки из грязной папки одного из самых захудалых антикваров Александровского рынка.

Вскоре она обросла рядом других листов.

А листы – заметками, кропотливо собиравшимися по каталогам граверов в нашем древнем книгохранилище…

Примерно через год тетенька моя par alliance[50] Александра Васильевна Бутовская, унаследовавшая от ослепшего мужа, генерала, одно из лучших собраний гравюр, которые они вместе собирали всю жизнь, – хрупкая старушка, посвящавшая меня в прелести и тонкости Калло (у нее был полный Калло), Делла Белла (у нее был полный Делла Белла), Хогарта, Гойи (не хватит места перечислять, кого только полного у нее не было!) – так вот, примерно через год тетенька (par alliance) Александра Васильевна мгновенно определила, что «лист» мой – вовсе даже не лист, а «листок» – репродукция из калькографии Лувра…

В описываемое же время я был еще полон иллюзий и поглаживал мой лист со всей сладострастностью истинного коллекционера, ласкающего истинное сокровище.

Затем с часок я приводил в порядок заметки о граверах XVIII века. И отправился спать.

Эскиз к постановке оперы «Валькирия»

Где-то в городе далеко стреляли как будто больше обыкновения. У нас на Таврической было тихо. Ложась спать, я педантично вывел на заметках дату, когда они были приведены в порядок.

25 октября 1917 года.

А вечером дата эта уже была историей.

* * *

Съемками в Зимнем дворце я нагоняю упущенный кусок истории из собственной биографии.

Автобиография

Fisse, scrisso, amo…

Как бы хотелось исчерпать статью о себе столь же скупо – тремя словами.

Сами слова при этом были бы, вероятно, иными, чем эти три, которыми резюмировал свой жизненный путь Стендаль.

Эти три слова – по-русски: «Жил, писал, любил» – согласно завещанию Стендаля, должны. были служить эпитафией на его могиле.

Правда, законченным я свой жизненный путь не полагаю. (И боюсь, что на нем предстоит еще немало хлопот.)

А потому в три слова улягусь вряд ли.

Но, конечно, три слова могли бы найтись и здесь.

Для меня они были бы:

«Жил, задумывался, увлекался».

И пусть последующее послужит описанием того, чем жил, над чем задумывался и чем увлекался автор.

Не могу похвастать происхождением.

Отец не рабочий.

Мать не из рабочей семьи.

Отец архитектор