Лехаим! - Виталий Мелик-Карамов

Поверх сукна были положены две белые салфетки, на них стояли стаканы в подстаканниках. На углу стола по диагонали сидели двое. Сам зампредседателя и напротив него Фима в гимнастерке с темно-синими петлицами и двумя «шпалами» в них. Перед Фимой помимо стакана еще была тонкая картонная папочка с выдавленной надписью «ОГПУ СССР. Строго секретно. Первое оперативное управление». Зампред недовольно помешивал остатки чая. Звон ложечки о хрустальный стакан тревожно разносился по кабинету. Мясистое лицо председателя, белое от постоянного недосыпа, выражало высшую степень недовольства.

– Что делать будем, товарищ Адамс?

– Товарищ Ягода, я сейчас Пшибышевский.

– Что-что? – брезгливо сморщился Ягода, отчего съежилась щепотка усов под его носом. – Какой еще Пиздошевский? Он! – и Ягода поднял палец вверх к потолку, – запомни, поляков не жалует, так что меняй фамилию…

Повисла пауза. Фима покорно склонил голову.

– Кстати, что у тебя с родителями?

– Отец с матерью в девятьсот пятом эмигрировали в Латинскую Америку. Родных братьев и сестер не имею. Связь с родителями утеряна более двадцати лет назад. Восстанавливать ее не намерен.

Ягода удовлетворительно кивнул.

– На каждом совещании наш грузин интересуется: «Где великий пролетарский писатель? Почему он до сих пор греет жопу в Италии?» Мы на тебя сколько икры перевели, а толку?

– Скоро будет, – бодро ответил Фима, – деньги у него почти закончились.

– А с этим что делать? – и председатель ткнул пальцем в папочку, лежащую перед Фимой. – Десять лет ты вокруг околачиваешься… Может, ты его контакты пропустил?

– Не мог, никак не мог, – убежденно ответил Фима. – Вы, Генрих Григорьевич, можете представить себе еврея, который сам все отдал?

– Как тебя сейчас, Казимир Францевич? – вдруг развеселился Ягода.

– Ефим Абрамович, как и раньше, – мягко поправил начальника Фима.

– А я, кстати, Генах Гершенович, – весело сообщил главный чекист. – И что, мы с тобой тоже бы деньги зажали?

– Мы – нет! Мы коммунисты! – гордо ответил Фима и встал, оправив гимнастерку.

– Сядь, Жопошевский. Что за Яровой у вас в Америке на хвосте сидел?

– Сотрудник Главного разведупра. Психически неуравновешен. Нашего объекта посчитал за шпиона. Пытался устроить слежку. Я его сперва завербовал, но потом пришлось устранить.

– Ликвидировал!

– Споил. Узнал, что у него наследственный алкоголизм, и…

– И чего?

– А то, что он сидел в тельняшке на подоконнике восемнадцатого этажа «Амторга», свесив наружу босые ноги в подштанниках, и наяривал «Яблочко» на гармошке. Потом с криком: «Лови буржуев!» сиганул вниз прямо на лед катка Рокфеллер-центра. Мы заплатили неустойку в восемьсот тридцать пять долларов за срыв работы катка.

Ягода во время этого красочного рассказа довольно хмыкал, но потом строго сказал:

– Не до конца все же споил. Он успел наблюдениями со своим руководством поделиться. Ко мне теперь Берзин пристает. Требует им передать клиента!

– Ни в коем случае! – Фима снова вскочил со стула. – Моисей в момент этих ребят вокруг пальца обведет. – Фима прижал к груди папку. – Надо Левинсона возвращать обратно. Скорее всего, деньги Нобеля здесь.

Эпизод 10

18 февраля 1928 года

Гавр. Пассажирская пристань

Моня вместе с толпой ожидал прибытия океанского лайнера. Это было событие, к которому готовились. Сверкала на зимнем солнце медь духового оркестра, хлопали на ветру флаги, качались гирлянды разноцветных флажков. Буксиры, взвизгивая, подталкивали огромную черную тушу с белой надстройкой и высокими черными трубами к широкому причалу, на котором собирались встречающие и стояла цепочка машин. «Иль де Франс» устало загудел длинным протяжным басом.

– Папа, папа! – услышал Моня сквозь весь этот портовый гомон крик своего Соломона. Он весь извелся, пока на трапе не показались жена с сыном. Дежурный стюард нес за ними два чемодана и портплед. Весь багаж, который они привезли с собой из Америки. Соломон с разбега прыгнул на отца. Моня стоял как хозяин жизни, расставив ноги и гордо выпрямившись. Хорошее пальто, шляпа, бабочка под воротником белоснежной сорочки и очки в дорогой оправе делали его похожим на преуспевающего буржуа.

– Хорошо устроился, – после поцелуя сказала Анна, откинувшись и оглядывая мужа.

Моня не услышал иронии, он не мог оторваться от сына. Наконец порядок в его жизни восстановился. Муж обнял жену, таксист подхватил чемоданы, а Соломон, одетый в маленький черный бушлат, из-под которого торчали голые ноги, попытался следом за ними потащить портплед, пока отец его не отобрал.

– Куда едем? – спросил на английском Соломон у водителя. Тот пожал плечами. Соломон повторил вопрос на итальянском. Та же реакция. Тогда он спросил на русском.

– А, – обрадовался таксист, – на вокзал.

– Папа, – заговорщицки спросил Соломон, – здесь говорят на русском?

– Нет, – ответил шофер, – здесь говорят на французском. Но водители таксомоторов – на русском.

Он помог погрузиться семье в купе первого класса. Моня суетился, дал таксисту щедрые чаевые, гордо поглядывая на жену.

– Мы едем на экспрессе, в первом классе, – стараясь произнести это равнодушно, сообщил он. – Остановка одна – в Руане. Часа за четыре доберемся до Парижа, так что к вечеру будем дома.

Соломон так прилип к окну, что у него расплющился нос.

Моисей держал в больших ладонях узкие пальцы Анны, которая сидела напротив.

– Я тебе об этом не телеграфировал, – грустно сказал он, – чтобы не расстраивать. Но все деньги, что у меня были, я потратил на поездку в Сорренто. Горький и теперь там живет. Вилла на Капри оказалась не по карману… Я сейчас тебе все объясню…

Анна отвернулась к окну, слеза текла по ее веснушчатой англо-французской щеке.

– Моисей, я так измучилась за то время, пока ты присылал свое бездарное вранье. Я тебе тысячу раз говорила – ты врать не умеешь, даже в телеграммах…

– Я хотел избавиться от Фимы, не тратить ни копейки из его аккредитива, но Горький мне сказал, что у него уже нет возможности кормить весь этот курятник. – Моня, повторяя жест великого пролетарского писателя, обвел руками вокруг себя. И добавил, окая: – «Придется отправляться с поклонами к этому горцу, он золотые горы обещает. Надеюсь, съезжу ненадолго. И вам, – говорит, – молодой человек, советую вернуться, у вас же, насколько я помню, хорошее образование, а там со специалистами плохо…» Тут в гостиную, где он меня принимал, даже чая не предложив, забежала чудная девушка, совсем не красотка, но глаз не отвести. «Это жена Максима», – сказал Горький. А она села на подлокотник его кресла, – тут Моня запнулся, – и как-то так обняла свекра, как… А он: «Вот и Тоша советует мне съездить в Москву».

Я вернулся в Париж. Работы нет никакой. Пару ночей разгружал фуры в Чреве, там же и ночевал. Кризис с русскими, никуда не берут. Пошел на Рю Гренель, там советское посольство. Хорошо встретили, дали большую зарплату. Я у них всю бухгалтерию привел в порядок. Постпред – замечательный мужчина, хотя и болгарин, Раковский. Мы с ним по вечерам иногда играем в шахматы…

Проехали Руан. Соломон жевал бутерброд, принесенный проводником из ресторана, и не отрывался от окна.

– Что-то я все про себя, – спохватился Моня. – Как вы собирались? Не было проблем?

– Нет. Все тихо, спокойно. В тот же день, как ты уехал, появились ребята от Вито. Неожиданно в нашем доме освободилась квартира, и они все это время жили рядом. Одну меня никуда не отпускали. Если я гуляла с Соломоном, их выходило четверо. Они мне и помогли собраться, и доставили в порт. Не ушли, пока мы не отплыли. Да, а еще перед отходом обошли весь пароход. Всю неделю, пока были в море, стюард, который вынес наш багаж, все время крутился неподалеку. Как ты думаешь, наверное, это было неслучайно? Проделки твоего дружка?

– При чем здесь Ефим? Ты же очень красивая женщина! Случайно, неслучайно, какое сейчас это имеет значение? – Моня наклонился и стал целовать жене руки.

– Кстати, ты обратил внимание на интерьеры парохода? Ар-деко! Это же