Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

языка. Д.-в.-н. «z» в роли спиранта передавала звук, наиболее близкий слав. s, и поэтому регулярно использовалась как субститут последнего при лексических заимствованиях в древневерхненемецкий из славянских языков или при передаче славянских слов древневерхненемецкой графикой. Тому существует масса свидетельств, в том числе и такое яркое, как «Фрайзингенские отрывки» — изготовленная в X в. с миссионерскими целями в баварском монастыре Фрайзинг (близ современного Мюнхена) верхненемецкая транслитерация некоторых славянских катехизических текстов (в качестве исключений в этом памятнике встречаются и другие способы передачи слав. s: «sz», «zs», «zc» и «zz») (Braune, 1874, s. 529-530). Таким образом, д.-в.-н. *Rûz(e)on (nominativus pluralis) (→ ср.-лат. Ruzi и т. п.), Rûzâri представляют собой варианты имени «русь» в южнонемецких диалектах, прежде всего — в древнебаварском, возникшие здесь (как о том в равной мере говорят исторические и лингвистические данные) не позднее первой половины IX в. в результате непосредственных контактов с носителями этого этнонима.* * *

В связи с тем, что среди перечисленных немецкоязычных форм имени «русь» есть очень древние — вплоть до IX в. включительно (Rûzâra грамоты Людовика Немецкого и Ruzzi «Баварского географа»), возникает еще одна лингвистическая проблема, также имеющая немалое значение для истории первоначальной Руси. Дело в том, что уже эти упоминания IX в. демонстрируют в корне долгий u, который трудно расценить иначе, нежели непосредственное отражение восточнославянского оригинала — др.-русск. русь. Вариант Rhos, зафиксированный в широко известном сообщении «Вертинских анналов» (по местонахождению рукописи в аббатстве св. Бертина на севере Франции — на самом деле, речь идет о франкских имперских анналах) под 839 г. о русском посольстве при дворе императора Людовика Благочестивого (814—840), не в счет, так как, без сомнения, представляет собой транслитерацию греч. ῾Ρως из сопроводительного письма византийского императора Феофила (829—842) (русские послы прибыли из Константинополя в сопровождении греческого посольства к Людовику) (Ann. Bert., р. 30-31; русский перевод соответствующего фрагмента см., например: Назаренко, 1999, с. 288-289; о других трактовках см. ниже).

Этот факт любопытен по меньшей мере в двух отношениях. Во- первых, он свидетельствует о том, что вторичный ū (так называемый ū2), развившийся в славянских языках из дифтонгов (исконный долгий u, напомним, повсеместно дал в славянских y — звук типа русск. ы), присутствовал в восточнославянских диалектах (во всяком случае, в некоторых из них) уже в первой половине IX в. Это важно для установления абсолютной хронологии перехода *ой / *ай → ū на востоке Славянщины, а ведь абсолютная хронология фонетических изменений — вечная и сложная проблема исторического языкознания. Во-вторых (и это важнее для нашей темы), ориентация даже самых ранних немецкоязычных форм на славянский оригинал при изустном характере заимствования недвусмысленно показывает, что те носители самоназвания «русь», с которыми имели дело на юго-востоке Германии, в Баварской восточной марке (древнейшем ареале русско-немецких межэтнических контактов), уже в первой половине — середине IX в. говорили по-славянски. Это чисто лингвистическое наблюдение подтверждается прямым указанием «Раффельштеттенского таможенного устава» 904/6 г. на то, что купцы, приходившие в Восточную марку из Руси и из Чехии («от ругов или от богемов»), были славянами: «Sclavi (выделено нами. — А. Н.) de Rugis vel de Boemanis» (Telon. Raffel. IV, p. 251; Назаренко, 19936, c. 63, 65; данные «Устава» подробно анализируются в главе III; об этнониме «Rugi» применительно к руси см. ниже).

Этот факт можно истолковать по-разному. Можно было бы, конечно, с известной натяжкой предположить, что этноним «русь» к середине IX в. успел стать самоназванием для части восточнославянского населения будущей Руси и что именно такие принявшие самоназвание «русь» славяне и являлись для торговли в баварское Подунавье. Однако подобное объяснение требует прибегнуть к другой, еще более заметной, натяжке: пришлось бы делить древнерусское купечество IX в., занимавшееся дальней международной торговлей, на две категории, четко разделявшиеся по этническому признаку — на «водоплавающих» варягов и «сухопутных» славян. Ввиду таких затруднений значительно более вероятным, по нашему мнению, выглядит другое объяснение: с самого начала скандинавской инфильтрации в Восточную Европу, уже в первой половине IX в., (восточно)славянский язык был местным койнэ, которым варяжские купцы пользовались также во время своих международных операций (Назаренко, 1998, с. 75-79). Это было бы естественно как вследствие безусловного количественного преобладания славянского этнического элемента в Восточной Европе того времени (по крайней мере — в Среднем Поднепровье, центре древнейшей Руси), так и потому, что по-славянски понимали и на среднедунайских, и на византийских, и на переднеазиатских (ввиду большого числа невольников славянского происхождения) рынках; вспомним известное свидетельство Ибн Хордадбеха (IX в.), что древнерусские торговцы («купцы ар-Рус»), приходившие на южное побережье Каспия или даже в Багдад, в качестве переводчиков пользовались услугами «славянских слуг-евнухов» — может быть, именно поэтому Ибн Хордадбех считал их, «ар-Рус», «одной из разновидностей славян» (Ибн Хорд., с. 124, §73в).

И все же изложенные наблюдения над формой древнейших заимствований имени «русь»/«Русь» в южнонемецкие диалекты дают много больше, чем вывод о том, что на международных рынках варяжские купцы пользовались славянским языком. Они влекут за собой последствия, важные для понимания самого этнополитического характера Древнерусского протогосударства IX в., а также древнейшей истории этникона «русь». Одно дело — уметь изъясняться на чужом языке, когда того требовали обстоятельства, и совсем другое — употреблять иноязычную форму самоназвания. По вполне понятным причинам, связанным с этнической самоидентификацией, самоназвание должно было отличаться максимальной устойчивостью, причем именно в случаях контактов с представителями иных народов и государств, особенно же в «протокольных» ситуациях вроде дипломатических переговоров (как, например, при заключении русско-византийских договоров первой половины X в.). Ясность в столь принципиальном вопросе совершенно необходима.

Вероятно, именно эти очевидные соображения заставляют некоторых исследователей рассматривать самый ранний грекоязычный вариант имени «русь» — греч. ῾Ρωϛ — как непосредственное воспроизведение гипотетического древнескандинавского прототипа самоназвания с основой *rōþ-, в IX–X вв. якобы еще звучавшего в языке восточноевропейских скандинавов (Const. DAI, 1989, с. 295 [комментарий М. В. Бибикова]; Мельникова — Петрухин, 1989, с. 33-34; Петрухин, 1995, с. 51; Мельникова, 1999, с. 13). Осознанно или бессознательно сторонники этой гипотезы пытаются обойти уже отмечавшийся нами главный недостаток древнескандинавской этимологии (вернее было бы сказать — этимологий) имени «русь» — отсутствие формально-лингвистически безупречного древнескандинавского оригинала этого имени — путем подмены последнего хорошо засвидетельствованным греч. ῾Ρωϛ. Здесь не место вникать в дискуссию вокруг постулируемого исходного звена — др.-сканд. *rōþ(s)- в составе того или иного композита, проблематичность которого в достаточной мере была продемонстрирована еще Р. Экблумом (Ekblom, 1915,