Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Сон о чуде: как чудо бежало и я скрыл его от властей, которые хотели уничтожить его.

Просматривая дневник: с чего началось банкротство? С усиления одиночества или солипсизма, причем солипсизм и смерть оказались близнецами. Если бы смерть не наступила, всё равно было бы банкротство. Вторая часть — это первая попытка собрать обломки. Собирание начинается в третьей части, но затем снова всё распадается. Четвертая часть так неприятна, потому что это еще большее разложение, чем было раньше. Там распадение потому, что я дошел до какого-то предела — солипсизма, здесь же уже полное распадение и ничего объединяющего не видно.

Счастье, время, сон, смерть и еще чудо — вот темы этого дневника.

1940

{Тетрадь 1940–1941 вызывает у меня сейчас какую-то симпатическую антипатию или антипатическую симпатию. Но именно в том, что там неприятно, глупо и даже пошло, я вижу Провидение, руководившее мною всё время, несмотря на мою глупость, пошлость и жестоковыйность. И всё же я хочу переписать ее, частью выкинуть и частью исправить. Почему и зачем? Может быть, здесь есть и мелкие, тщеславные мотивы — не знаю, но главное, мне кажется, не это: я хочу освободиться от неизвестного мне беса, мучающего меня уже больше месяца, сдвинуться с какой-то мертвой точки; это значит: что-то понять, понять себя, понять Провидение, руководящее мною. К тому же в июне-июле 1941 года произошел очень существенный для меня сдвиг. Исправлять я буду очень мало, в некоторых рассуждениях, очень неприятных мне сейчас, слово ты заменю словом я или безличной формой, некоторые слишком личные, причем не ноуменально личные, а феноменально личные, то есть не абсолютно-субъективные, а субъективистские, выброшу. Дополнения или возражения себе самому буду заключать в квадратные [в наст. изд. — фигурные. — Примеч. ред.] скобки.

14. III.1967.}

1940

Август

Последние годы каникулы проходят быстро и незаметно, а удовольствия нет. Раньше прелесть их была в неторопливости, лени, покое и в ночных писаниях. Сейчас этого не было. В первой половине июля еще надо было бывать в техникуме, что омерзительно, а затем заболел. Да и всё равно не было бы прежней прелести, что-то ушло. Зато был пересмотр — генеральное очищение, а теперь в Келомякках почувствовал природу и снова писал: «Рассуждать — не рассуждать» и «О состояниях жизни».

Последний мой припадок у Д. И. закончился довольно глупо: скорая помощь, больница. Д. И. говорит, что я ходил на четвереньках, стараясь запрятать голову под стол, под фисгармонию, под подушку, и напоминал одержимого бесом. Я ничего не помню.

Вдохновение пришло после болезни, когда я был еще слаб, здоровье — после природы и двух дней у Нади с Т., при этом вдохновение ослабело. Теперь же проходит и то и другое, но я продолжаю разыгрывать из себя здоровяка.

Я был с Д. И. в Эрмитаже, он говорил, что теперь, когда пришло вдохновение и здоровье и начало сделано («Рассуждать — не рассуждать»), ответственность лежит на мне и я сам буду виноват, если ничего не выйдет. Кажется, ничего не выйдет.

Великий классификатор.

Был у Л. Он без воротничка, приятен, в нем есть и мужественность, и некоторая трогательная детскость — качества, привлекающие женщин. И у Д. И. это есть, а у меня — ни того ни другого.

В августе, уже после каникул и после вдохновения, были две недели покоя: чувство, женщина, природа; море, волны, прибой, ночь, птица с сломанной ногой, лошадь, заглянувшая к нам в окно, Нерка и Иван Иванович, страх природы.

Три состояния жизни:

Первое: Бог, смерть, бессмертие, время, я.

Второе: человек.

Третье: природа.

Второе {у меня} нечисто и пусто.

К состояниям природы и жизни относится и смерть животных и ужас природы. Но, может, каждое состояние жизни ведет к состоянию смерти {или в первом, в глубине, заключено второе}, например состояние молчания, состояние прибрежных жителей («С богом, в дальнюю дорогу»). Состояния жизни стоят перед состояниями смерти, создается недоумение. И такие состояния, как состояния молчания, дыхания и воды ближе к состояниям смерти, чем смерть животных и тихое угасание в природе. Эти — естественные, а те — на границе, за которой состояние смерти.

Ш. рассказывал мне, как Д. И. передал ему историю с Неркой и Иваном Ивановичем: стая одичавших собак терроризировала Келомякки. Друскины пошли в лес, усмирили стаю собак и привели ее домой.

В Вырице в ожидании поезда: среди белых и серых облаков проходило красное, напоминавшее птицу вроде пеликана, и это было интереснее того, что говорил П. Я. о человеческих взаимоотношениях.

Глупость Сократа: деревья ничему не могут научить меня, а люди могут. Так ответил он на вопрос, почему всегда живет в городе.

Келомякки ночью: ошибочность или неопределенность разделения всего на две категории. {Взаимность: всё и определенное противоположение, то есть если исходить из понятия всего, то дихотомическое разделение — контрарное, и если исходить из контрарного дихотомического разделения, то придем к воображаемому понятию всего.}

Келомякки в лесу: в «Разговорах вестников» я писал, что меня интересуют деревья, их ствол, корень, расположение, сад, дождь. Теперь я написал бы: меня интересуют грибы, вереск, древесные лишаи.

Келомякки на пляже: сумерки, ветер, волны. Море как свинец, и вообще противно, но ночью снова хорошо.

Сумерки и вечер в природе тоскливы, но ночь спокойна и даже не страшна. Сон деревьев.

Классификация состояний жизни.

До Георга искусство мысленных опытов. Апории. После Георга нечистый стиль.

Некоторый порядок моей жизни — 4 состояния: мама; Т; философия; некоторое удобство {под этим я понимал не комфорт, а некоторый покой, бездействие, неторопливость}.

В Розанове хорошо некоторое совмещение ума и чувства: ум, доброта, мелочность, приятность или очарование, хитрость, человечность, понимание, особый взгляд, направление ума и интерес: бабочка — энтелехия гусеницы и куколки; мумии египтян — куколки — погребальный обряд. Его книги — не философия, не искусство, а он сам, изменчивый, то один, то другой.

1941

29 апреля. Завтра я еду в Келомякки и останусь там ночевать, и это почти страшно. Во-первых, то, что я буду один, во-вторых, то, что я буду спать не в своей комнате, и, в-третьих, природа.

У прибрежных жителей небольшие расстояния, но для меня переход к ним через бесконечность. Ритм природы ограничивает расстояния, я же вижу здесь только бесконечность ударов: прибоя и отбоя. Страх перед завтрашней ночью — это