Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

реже, — в её голосе прозвучало нескрываемое отвращение. — Но папа и господин Фойерштайн близкие друзья. И я думаю, как только до него дойдёт весть о нашей скорой свадьбе, он не упустит возможности примчаться сюда. Уверена, он будет очень расстроен… или даже взбешен… — Гарриет замолчала, а затем резко добавила: — Подожди меня здесь, я сейчас…

Не договорив, она отстранилась от меня и быстрым шагом направилась к выходу. Два коротких шага, и её силуэт, освещенный солнечным светом, исчез за дверью гостиной, оставив меня одного.

Едва силуэт Гарриет скрылся за дверью, я почувствовал, как волна облегчения прокатилась по телу. Напряжение, сковывавшее мышцы все это время, начало постепенно отпускать. Я позволил себе расслабиться, откинуться на спинку кресла и принять более свободную, более естественную позу, перестав походить на натянутую струну.

Но не прошло и пары минут, как Гарриет вернулась. Она застала меня за весьма неловким занятием: я пытался развязать проклятый кружевной платок, туго затянутый вокруг моей шеи. Он душил меня, как петля висельника и неприятно колол кожу. Оказывается от этого тоже можно отвыкнуть. В руках Гарриет была искусно сделанная шкатулка, покрытая резьбой и, вероятно, довольно дорогая. Увидев меня, она улыбнулась, очевидно, посчитав мой внезапный порыв сорвать с себя все эти неудобные атрибуты светской жизни чем-то милым и забавным.

— Вот, смотри, — сказала она, подойдя ко мне и открывая шкатулку. — Это письма от него.

— Ты хранишь их? — вопрос вырвался сам собой. Зачем ей хранить письма от человека, который, по её же словам, ей неприятен? Неужели всё-таки важно беречь свидетельства надвигающегося потенциального брака, которого она, как казалось, хотела избежать?

— Представь себе, — начала Гарриет, едва заметно скривив губы в горькой усмешке, — он так сильно обиделся, просто невообразимо, как только узнал, что я предала огню все его послания. Ты можешь вообразить себе такую реакцию? Стоило мне только испепелить эти злосчастные записки, как он тут же надулся, словно индюк. А папа... — она сделала многозначительную паузу, приподняв бровь, — папа вежливо попросил меня не уничтожать письма. Подчеркнул, как это важно для него. И знаешь, — Гарриет понизила голос, — папе я, конечно, отказать не могу. Ну никак не могу. Он для меня непререкаемый авторитет, — с этими словами Гарриет, элегантным движением руки, вложила изящную шкатулку, украшенную перламутровой инкрустацией, в мои ладони и, с легким щелчком, откинула крышку. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась стопка писем, перевязанных тонкой шелковой лентой.

— Я могу прочитать? — спросил я.

— Конечно, милый, делай с ними что хочешь, — голос Гарриет звучал преисполненным безразличия, словно речь шла о старых счетах, а не о чьих-то сокровенных мыслях и чувствах, — я только рада буду избавиться от всей этой гадости. Чем скорее, тем лучше. Они мне как кость в горле.

Я перевернул конверт исписанной стороной вверх и замер. Сердце мое пропустило удар. Мелкий, неряшливый, с неровными, прыгающими буквами, почерк я помнил слишком хорошо, чтобы спутать его с каким-либо другим. Потому что неоднократно получал записки, написанные этой же рукой, короткие, лаконичные послания, в свое время наполнявшие мою жизнь радостью. В памяти картинкой, всплыла одна из таких записок: «Театр. Портер. 11 вечера. Юзеф.» – эти скупые слова, когда-то заставляли меня бросать всё и мчаться на другой конец города, в надежде на долгожданную встречу.

«Моя бесценная Гарриет,

Пишу тебе эти строки, а сердце моё трепещет, как крылья пойманной пташки, при мысли о нашей скорой встрече. Каждый день, что мы не вместе, кажется мне годом, а каждая ночь – вечностью, наполненной грёзами о тебе.

Сегодня утром, как только первые лучи солнца коснулись верхушек деревьев, я прогулялся по саду, вспоминая твой звонкий смех и блеск твоих глаз, подобный утренней росе на лепестках роз. К слову, розы, которые ты так любишь, вот-вот распустятся. Я велел садовнику тщательно следить за ними, чтобы к твоему приезду они предстали во всей своей красе, как и подобает цветам, достойным украшать такую красоту, как ты.

Днём занимался делами поместья. Шульц докладывал о сборе урожая, уверял, что год выдался на славу. Надеюсь, это известие порадует твоего батюшку. А ещё, я наконец-то получил эскизы от ювелира. Обручальное кольцо, которое я заказал для тебя, моя дорогая, будет поистине великолепным. Маленький бриллиант, чистый и прозрачный, как твоя душа, будет сиять в окружении тончайшей платиновой вязи. Я уверен, оно будет прекрасно смотреться на твоём нежном пальчике. Скорей бы уже надеть его на твою руку и назвать тебя своей невестой перед Богом и людьми!

Вечер провел в библиотеке, перечитывая твои драгоценные письма. Каждая строчка, написанная твоей рукой, - это сокровище,