Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

– настоящему монстру, способному вместить армию гостей. Вычурная резьба, изображающая что-то восточное мифологическое на ослепительно белой скатерти, которую, наверняка, вышивал целый монастырь монахинь, поблескивали серебряные приборы. Хрусталь бокалов казался тонким, почти иневым, а фарфор тарелок изображал немецкие сказки. Даже монограмма Бёттхера, красовавшаяся на каждом предмете, казалась дурацким клеймом.

Дубовые панели на стенах, подобно тюремным решеткам, давили своей массивностью. Портреты предков, застывших в высокомерных позах, казалось следили за каждым движением. Огромный гобелен над камином со сценой охоты с гончими вызывал лишь чувство отвращения. Все эти безделушки на каминной полке, серебряные канделябры, были лишь символами пустой, бездушной роскоши.

Аромат кофе и булочек, должно быть, изысканных, не вызывал никакого аппетита. Наоборот, от него подташнивало. Напряжение под звук звяканья ложек и отдаленных голосов из кухни, было зловещим, напряженным. Я чувствовал себя здесь чужим, незваным гостем, которого вот-вот вышвырнут вон. Всё это хождение по краю, благополучие, незыблемость традиций — было чуждо мне, как другая страна.

И самое унизительное – мне придётся притворяться.

Нет, надо бежать, как только покину границы Пруссии. Если я "умру", значит ему меня убивать не придётся. Надо обсудить с Кристофом этот вопрос.

Сразу после завтрака, половина которого прошла в давящем молчании, нас поспешно сопроводили в одну из многочисленных гостиных и оставили наедине. Слуги бесшумно скользнули за дверь, оставляя меня наедине с Гарриет и ощущением неловкости витающим наэлектризованностью в воздухе. Я опустился в одно из глубоких кресел, обитых бархатом, почувствовав, как усталость, накопившаяся за последние дни, тяжелым грузом садится на плечи.

Взгляд заскользил по стенам, увешанным портретами, и остановился на одном из них, изображавшем молодого мужчину в военном мундире. Задумчивый взгляд, волевой подбородок, резкие черты лица… Я принялся внимательно рассматривать его от безделья и от того, что мыслей в голове в тот момент не было никаких, кроме одной: я в некотором роде повторяю судьбу своего отца. Похожая ситуация. За него когда-то сделала выбор Клэр. И он покорился. За меня же сейчас сделали выбор обстоятельства, приведшие меня сюда, в это кресло, к неизбежному браку с Гарриет. Но в любом случае, финал у нас один: свадьба и пожизненная меланхолия.

Ирония судьбы сжала сердце. Значит ли это, что и я так же просто, как и мой отец, со временем привыкну к браку и к ненавистной женщине рядом с собой? Смирюсь со своей участью и начну улыбаться, словно ничего не произошло? Возможно, я даже начну находить радость в мелочах, в каких-то незначительных вещах, чтобы заглушить боль и тоску. Ведь так делают многие, чтобы выжить и не сойти с ума от безысходности. Стану ли я одним из них?

Гарриет, похоже, чувствовала себя не менее неловко, чем я. Какое-то время она бесцельно ходила по комнате, то останавливаясь у окна, то подойдя к книжному шкафу, перебирая корешки книг и статуэтки. Видимо, она решила, что изучать интерьер своей же собственной гостиной — это самое полезное занятие в данной ситуации. Но и это ей быстро наскучило. Наконец, она остановилась, несколько мгновений нерешительно смотрела в мою сторону, а затем медленно направилась ко мне.

— Не находишь погоду прекрасной? — произнесла она, стараясь придать своему голосу беззаботное звучание. — Солнце так ярко светит, снежок блестит…

— Погода — не лучшая тема для обсуждения, — сухо ответил я, поднимая на неё взгляд. Её лицо не отображало ничего кроме живого интереса.

— Тогда, предлагай свою тему, — произнесла она с лёгкой насмешкой, а на губах появилась едва заметная улыбка. — Ты же у нас эрудированный человек, тебе будет проще.

Не дожидаясь моего ответа, Гарриет грациозно обошла кресло и присела на подлокотник. Внезапно я почувствовал, как её тонкие пальцы легко коснулись моих плеч, а затем