Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

ясен; более того, даже в случаях, казалось бы, бесспорно официальных именование первых христианских князей Древней Руси лишено единообразия. Обнаруженная недавно печать Ярослава Владимировича Мудрого, очевидно, периода его новгородского княжения (до 1014 г.), имеет легенду: ѨР[О]СЛА[.ВЪ] K[.]NѦ[.Ь] РОУС[Ь]СК[ИИ], т. е. «Ярослав, князь русский», тогда как христианское имя князя присутствует только на другой стороне печати при изображении его патронального святого — св. Георгия: аналогично выглядит и единственный сохранившийся экземпляр печати киевского князя Святополка Владимировича (1015—1019, с перерывом), в крещении Петра, с той лишь разницей, что надпись при изображении князя сохранилась крайне плохо и практически не читается (Янин — Гайдуков, 1998, №2а, 2б, с. 13-19, 113, 259, 307; Янин, 1999, с. 292-303). Эту традицию продолжают печати киевского князя Святослава Ярославича (1073—1076), несущие изображение как св. Николая Мирликийского (в честь которого князь был назван в крещении), так и самого Святослава с шестиконечным крестом в руке и надписью СВ[ЯТОСЛ]А[ВЪ] или С[ВЯ]ТО[С]Л[АВЪ] (Янин, 1970а, №10, 11, с. 34-35, 167-168, 250, 282). На монетах Ярослава опять-таки христианским именем сопровождается лишь изображение св. Георгия, в то время как княжеский знак на обороте снабжен кириллической легендой ѨРОСЛАВЛЕ СЪРЕБРО, официально-христианский «статус» которой явствует и из добавленного по краю ΑΜΗΝ «аминь» (Сотникова, 1995, с. 114-120, № 222-227). Еще выразительнее картина с монетами Святополка. На лицевой стороне, как и на печати, находим изображение не св. Петра, а самого князя, восседающего на престоле, и надпись С[ВЯ]ТОП[Ъ]ЛКЪ НА СТОЛѢ (вторая часть искажена, но угадывается), на оборотной — княжеский знак и слова А СЕ ЕГО СЕРЕБРО (там же, с. 96-109, №177-205). На неустойчивость того, что можно было бы назвать «официальным» именем князя, указывает наличие других, хотя и не столь многочисленных, вариантов серебреников Святополка, на которых изображен св. Петр и княжеский знак (как на монетах Ярослава), причем на обеих сторонах присутствует одна и та же искаженная греческая легенда: ПЕТРОС (аверс) и О АГIОС ПЕТРОС «святой Петр» (реверс) (там же, с. 109-110, №206-210). Есть, наконец, и третий, в известном смысле контаминированный, вариант: изображение князя на престоле и княжеского знака (как на серебрениках первого типа) сопровождается христианским именем Святополка ПЕТОР (там же, с. 111-114, №211-218). Печатей Владимира Святославича (978—1015) до нас не дошло, но учитывая, что оформление печатей и монет восходило, похоже, к одним и тем же иконографическим образцам, то приходится констатировать, что и для Владимира было свойственно употребление княжеского династического имени в качестве официального. И даже более того, ни на золотниках, ни на серебрениках крестителя Руси ни разу не встречается изображение св. Василия, во честь которого князь был наречен в крещении; на всех типах монет находим только самого Владимира на троне (с легендами: ВЛАДИМИРЪ НА СТОЛЕ [так!]; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО ЗЛАТО; ВЛАДИМИРЪ А СЕ ЕГО СРЕБРО) и княжеский знак (с легендой А СЕ ЕГО СРЕБРО) или образ Спасителя (там же, с. 19-96, №1-176). В дальнейшем господствует совсем иное оформление княжеской буллы — с изображением патронального святого и греческим или славянским молитвенным обращением типа ГОСПОДИ ПОМОЗИ РАБУ СВОЕМУ имярек, причем, что важно, имя может быть названо и христианское, и языческое, княжеское.

Вывод из сказанного очевиден: имеющиеся данные не дают возможности утверждать, что древнерусские князья конца X–XI вв. в качестве официального «протокольного» рассматривали исключительно свое христианское имя; сфрагистические и нумизматические материалы наиболее раннего времени (конца X — начала XI в.) свидетельствуют, скорее, о том, что официальным именем считалось княжеское, династическое, «тронное» имя. Так же вполне могло обстоять дело и при Ольге-Елене. В византийских протокольных записях, сделанных в связи с подготовкой визита киевской княгини и самим визитом, она именовалась, разумеется, тем именем, каким предпочитала называть себя сама в своем обращении к императору. Исключить, что этим именем было династическое «Ольга», никоим образом нельзя, а следовательно аргумент, апеллирующий к имени ’Έλγα в обряднике Константина VII, теряет силу.

На других аргументах нет нужды подробно останавливаться, так как их условность, по нашему мнению, очевидна. Так, Д. Оболенский полагает, что, будь Ольга уже крещеной, ее прием в императорском дворце не мог бы быть «во всем подобным преждереченному приему» (Const. De cerim. II 15, p. 594.16-17: κατα πάντα ҅oμοια της προρρηθείσης δοχης), τ. е. приему арабских послов; в него «наверняка были бы включены те или иные элементы христианского церемониала» (Obolensky, 1990, р. 151). Этот внешне логичный тезис выглядел бы убедительнее, если бы его автор уточнил, какие же именно «элементы христианского церемониала» он ожидал бы увидеть. Между тем он этого не делает, и причина тому ясна: мы не знаем, чем именно прием христианского государя должен был отличаться от приема послов иноверного правителя — быть может, возможность пребывать во внутренних покоях дворца в кругу семьи императора и служила таким отличием? Отсюда, между прочим, видно, что выражению обрядника «во всем подобный преждереченному приему» нельзя придавать буквального значения, поскольку из рассказа Константина Багрянородного прекрасно видно, что ни о каком полном подобии не может быть и речи. Но чем объясняются эти различия? Тем ли, что Ольга была христианкой, или тем, что в ее лице византийский двор имел дело не с послом, а с самой иноземной правительницей собственной персоной? Снова неясно.

Итак, исследователю надо смириться с принципиально важным обстоятельством: сам по себе текст De cerim. II, 15 не содержит неоспоримых данных для суждения о том, была ли Ольга во время своего пребывания в Константинополе еще язычницей или уже христианкой. Это значит, что в вопросе о времени крещения княгини решающее значение приобретают другие данные, а также результаты их источниковедческого анализа.

Когда Г. Г. Литаврин (19866, с. 56—57; ему следует В. А. Водов: Vodoff, 1988, p. 53) приходит к выводу о двух поездках «архонтиссы Руси» в Константинополь — в 946 (по «De cerimoniis»; Ольга прибыла и уехала язычницей) и 955 г. (по древнерусским источникам; Ольга крещена), то исходит главным образом из трех соображений; первые два — языческое имя княгини и датировка крещения вдовы Игоря ок. 955 г., извлекаемая из Скилицы, — как мы стремились показать, ненадежны, но третье заслуживает внимания. Среди многочисленных сочинений василевса-писателя Константина VII, помимо трактата «О церемониях византийского двора», есть еще одно, в котором Руси уделено заметное место, — «Об управлении империей» («De administrando imperio»), и в нем, по наблюдениям Г. Г. Литаврина, автор «пишет о русских “архонтах” ... как о язычниках»; поскольку этот труд был закончен ок. 952 г. (таково общепринятое