Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея - Кай Берд

с поздравлениями прислал Хокон Шевалье: «Дорогой Опье, ты на сегодняшний день, пожалуй, самый знаменитый в мире человек…» Оппи ответил 27 августа на трех страницах. Шевалье отозвался о его письме, как о написанном с «нежностью и всегда существовавшей между нами неформальной близостью». Относительно бомбы Оппи писал: «Эту штуку нужно было сделать, Хокон. Ее требовалось открыто передать на благо общества в тот момент, когда люди по всему миру, как никогда прежде, жаждали мира и, как никогда прежде, были привержены технологии как образу жизни, разуму и пониманию того, что человек по своей натуре не одинокий остров». Приводя оправдания в свою защиту, он все равно чувствовал себя неуютно. «Обстоятельства тяжелы и не предвещают ничего хорошего, они намного сложнее, чем были бы, имей мы силу сделать мир таким, каким мы его себе представляем».

Оппенгеймер давно решил уйти с поста директора по науке. К концу августа он получил приглашения на работу в Гарвард, Принстон и Колумбийский университет, но внутренний голос призывал его вернуться в Калифорнию. «У меня есть чувство принадлежности к этому месту, и от него я, видно, уже никогда не избавлюсь», — писал он своему другу Джеймсу Конанту, ректору Гарвардского университета. Старые друзья по Калтеху, Дик Толмен и Чарли Лауритсен, уговаривали его вернуться на полную ставку в Пасадену. Поразительно, но формальное предложение места в Калтехе задержали ввиду возражений ректора университета Роберта Милликена. Оппенгеймер, написал он Толмену, плохой преподаватель, его прежние достижения в теоретической физике, вероятно, уже в прошлом; кроме того, на факультете в Калтехе, пожалуй, и без него хватает евреев. Однако Толмен и другие уговорили Милликена передумать, и предложение места было передано Оппенгеймеру 31 августа.

К этому времени Оппенгеймера пригласили вернуться в Беркли, где он действительно чувствовал себя как дома. Он все еще медлил. Оппи сказал Лоуренсу, что «не ладит» с ректором Робертом Г. Спраулом и проректором Монро Дойчем. Вдобавок ко всему отношения Роберта с заведующим кафедры физики Раймондом Бирджем были до того натянуты, что Оппи признался Лоуренсу в желании, чтобы Бирджа заменили кем-то другим. Лоуренс, недовольный проявлением заносчивости и высокомерия, осадил Оппи, предложив в таком случае самому не возвращаться в Беркли.

Оппенгеймер отправил Лоуренсу письмо с разъяснениями: «Я испытываю смешанные, грустные чувства по поводу нашей беседы о Беркли». Оппи напомнил старому другу, что всегда был бо́льшим «аутсайдером», чем он. «И эта часть моего характера не изменится, потому что я ее не стыжусь». Он еще не решил, как поступить, однако «очень сильная и очень негативная реакция» Лоуренса его насторожила.

В то время как фирменная марка «Оппенгеймер» приобретала мировую известность, человек, назвавший себя «аутсайдером», погружался в депрессию. Когда пара вернулась в Лос-Аламос, Китти рассказала подруге Джин Бэчер: «Ты не представляешь, какой это был для меня ужас. Роберт совершенно потерян». Бэчер эмоциональное состояние Китти напугало. «Ее пугала ужасная реакция [Роберта]».

Чудовищность происшедшего в Хиросиме и Нагасаки сильно отразилась на Роберте. «Китти редко делилась своими переживаниями, — вспоминал Бэчер, — а тут сказала, что не знает, как это выдержит». Роберт делился душевными терзаниями и с другими. Одноклассница Оппи по Школе этической культуры Джейн Дидишейм вскоре после окончания войны получила от него письмо, концовка которого, по ее словам, «очень ясно и очень удручающе показывала, насколько он разочарован и огорчен».

Такая же психологическая реакция наблюдалась на «холме» и у многих других, особенно после возвращения в октябре из Хиросимы и Нагасаки с первой группой научных наблюдателей Боба Сербера и Фила Моррисона. «Буквально каждый человек, находившийся на улице на расстоянии до полутора километров от центра взрыва получил серьезные ожоги, — сообщил Моррисон. — Жар от яркой вспышки подействовал внезапно и причудливо. Они [японцы] рассказывали нам, что на людях, одетых в полосатую одежду, кожа сгорела полосами. <…> Многие считали, что им повезло, когда они выбрались из развалин своих домов лишь с легкими ранениями. Но эти люди все равно умерли. Они умирали через несколько дней или недель от лучей, похожих на излучение радия, в большом количестве образовавшихся в момент взрыва».

Сербер обратил внимание, что в Нагасаки все телеграфные столбы обуглились со стороны, обращенной к взрыву. Такая картина наблюдалась на расстоянии до трех километров от эпицентра. «Я видел лошадь на пастбище, — рассказывал Сербер. — Одна сторона у нее была обожжена, другая — совершенно нормальна». Когда Сербер необдуманно брякнул, что лошадь продолжала «пастись с довольным видом», Оппенгеймер «отчитал меня за то, что я пытаюсь создать впечатление, будто бомба неопасное оружие».

Моррисон представил официальный отчет о наблюдениях в Лос-Аламосе и в сжатом виде выступил с ним на местном радио Альбукерке: «Мы облетели Хиросиму на низкой высоте и не поверили своим глазам. Внизу, там, где был город, расстилалась ровная, плоская равнина, опаленная до красноты. <…> А ведь над городом летали не сотни самолетов и не всю ночь — прилетел всего один бомбардировщик с единственной бомбой, превратившей трехсоттысячный город в пылающий костер за мгновение, за которое выпущенная из винтовки пуля долетит до его окраины. Такого еще не было».

Мисс Эдит Уорнер услышала новости о бомбежке Хиросимы от Китти, приехавшей за свежими овощами. «Многое прояснилось», — заметила потом Уорнер. Желание приехать в дом у моста Отови и исповедоваться добрейшей мисс Уорнер ощутили многие физики. Моррисон тоже написал ей о своей надежде, что «люди ума и доброй воли сумеют понять и разделить с нами ощущение кризиса». Приложив руку к созданию оружия, Моррисон и многие ученые-единомышленники считали, что теперь не остается ничего иного, кроме как ввести международный контроль на все, связанное с атомом. «Ученые понимают, — одобрительно писала мисс Уорнер в рождественском письме 1945 года, — что они не могут вернуться в лаборатории, оставив атомную энергию в руках вооруженных сил и государственных деятелей».

Оппенгеймер чувствовал, что в принципе Манхэттенский проект принес именно тот результат, какой с опаской предсказывал Раби, — создал оружие массового поражения, «кульминацию трех веков физических исследований». В итоге, как считал Роберт, проект обеднил физику, причем не только в метафизическом смысле. Вскоре Оппенгеймер стал умалять научное значение проекта. «Мы получили дерево со множеством плодов, — говорил он в выступлении перед сенатским комитетом в конце 1945 года, — хорошенько его тряхнули, и на землю упали радиолокация и атомные бомбы. Весь дух [военного времени] свелся к неистовой и безжалостной эксплуатации уже известного». Война оказала «заметное влияние на физические исследования», — сказал он. «Она их практически остановила». Вскоре он уверовал, что во