Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

очеркистики, от рассказов сдвинулся к замыслам более масштабным. О сатирической повести «Свидетели» (1956), о романе «Тропы Алтая» (Новый мир. 1962. № 1–3) заговорили уже и в Москве, однако прорывной стала повесть «На Иртыше» (Новый мир. 1964. № 2), где, — по словам С. Костырко, — «впервые в советской подцензурной печати была сказана правда о коллективизации, впервые коллективизация осмыслялась не в канонической шолоховской интерпретации, а как трагедия российского крестьянства, и, шире, — как национальная катастрофа»[1145].

Автора вроде бы должны были растерзать. Но нет же, против него выступили только совсем уж сервильные критики, а следующий «мужицкий» роман «Соленая Падь» о Гражданской войне в Сибири (Новый мир. 1967. № 4–6)[1146] и вовсе был отмечен Государственной премией СССР (1968), создав З. устойчивую репутацию писателя талантливого, честного, правдивого, но все-таки не переступающего грань дозволенного.

Счастливая, можно сказать, судьба. «Все, что я написал за свою жизнь, — признался З. однажды, — я опубликовал. <…> И второе — вычеркнули у меня за все время в совокупности не больше одной страницы текста. Сначала Твардовский боролся за каждую мою строку, а потом я уже и сам был в состоянии за себя постоять»[1147].

Писатели с такой репутацией тогда ценились высоко — и читателями, и властью. Так что З. получает по случаю своего 50-летия орден Трудового Красного Знамени (1964), становится членом правлений, позже секретарем правлений СП РСФСР и СССР, ведет семинар прозы в Литинституте (1968–1972), много ездит по стране и миру, а его борьба против преступного строительства Нижне-Обской ГЭС, против других экологически опасных проектов развитого социализма увенчивается полной победой.

Вел себя З., впрочем, как положено: например, «выпестовник этого журнала и лично А. Твардовского»[1148] отказался подписать письмо в защиту «Нового мира», так как именно в это время он, перебравшись из Сибири в столицу, выбивал себе прописку и большую квартиру на берегу Москвы-реки в районе Нескучного сада[1149]. А вот осуждающее письмо советских классиков в связи с «антисоветскими действиями и выступлениями А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова» (Правда, 31 августа 1973 года) все-таки подписал[1150] и в атаке на злокозненный альманах «Метрополь» (1979) принял участие тоже (Московский литератор, 23 февраля 1979 года). Да и вообще, быль молодцу не в укор, беспартийный З. мог, когда требовалось, без затруднения произнести ритуальные фразы — типа такой, например: «Именно в том историческом плане и толковании, которое содержалось в речи К. У. Черненко, я закончил роман „После бури“» (Известия, 24 сентября 1984 года)[1151].

Но это бы ладно. Главное ведь книги, а они у З. в 1970–1980-е годы были тематически и стилистически столь разнообразны, что могли бы, кажется, вообще заместить собою всю советскую литературу: социально-психологический роман «Южно-американский вариант» (1973) и почти тут же «отвязная», как сказали бы сейчас, фантастическая повесть «Оська — смешной мальчик», строго исторический роман «Комиссия» о Гражданской войне в Сибири (1975) и панорамное полотно «После бури» — своего рода попытка, — по словам И. Дедкова, — «воссоздать „идеологический ландшафт“ Советской России двадцатых годов»[1152].

Локальные споры и вокруг них вспыхивали на журнальных страницах, но именно локальные, так как произведения З. из ведения критики как-то сами собою сдвинулись в ведение уже филологической науки: пошли монографии, диссертации, и будто само собой разумеющееся было воспринято и награждение Сергея Павловича золотой звездой Героя Социалистического Труда (1988), и его избрание народным депутатом СССР (1989–1991), и приглашение в Президентский совет при М. Горбачеве, и производство в действительные члены Академии наук по секции литературы и языка (1991).

Если о чем в последнее десятилетие его жизни и спорили, то о позиции, о стратегии и тактике журнала «Новый мир», главным редактором которого З. стал летом 1986 года[1153]. Но эта тема, уже породившая и памфлеты, и почтительные воспоминания, требует отдельного исследования. Поэтому лучше напомнить, что полоненный вроде бы и редакционной текучкой, и общественными нагрузками, З. до смертного часа чувствовал себя прежде всего писателем. Уже, — рассказывает работавший под его началом С. Костырко, —

отказывало тело — он не в состоянии был приезжать в редакцию, отказывала память и способность сосредоточиться в разговоре. Перед нами была уже тень того Залыгина, которого мы знали на рубеже восьмидесятых-девяностых. Но он присылал в редакцию очередной свой текст, и в первых же фразах — энергичных, мускулистых, выразительных — он оживал в полной мере. Как будто вся оставшаяся в нем жизнь перетекла в его «писательский мускул», и мускул этот сохранял молодую работоспособность до конца[1154].

Передается ли эта энергия нынешним читателям З. и есть ли они? Бог весть.

Соч.: Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1989–1991; Соленая Падь. М.: Вече, 2012; Тропы Алтая. М.: Вече, 2013; После бури. М.: Вече, 2013.

Лит.: Нуйкин А. Зрелость художника: Очерк творчества С. Залыгина. М.: Сов. писатель, 1984; Дедков И. Сергей Залыгин. Страницы жизни и творчества. М.: Современник, 1985; Костырко С. «…Не надо бояться себя»: О Сергее Залыгине // Новый мир. 2003. № 12; Аросев Г. Избранник судьбы // Новый мир. 2013. № 12.

Заславский Давид Иосифович (1880–1965)

Войдя в историю «клеветником», «негодяем» и «политическим шантажистом» (В. И. Ленин), «провокатором и подлецом высшей марки» (А. К. Гладков), З. начал свой путь с метания между враждующими друг с другом ветвями революционного движения: побывал до 1917 года и бундовцем, и меньшевиком, в дни Октября и во время Гражданской войны пламенно обличал большевистскую власть — ровно до того момента, пока эта власть не победила окончательно. И тогда, в апреле 1920 года, он в киевской газете «Коммунист» напечатал свое покаянное письмо:

События последних месяцев, в России и за границей, привели меня к твердому убеждению в том, что я ошибался в своей оценке роли и значения Советской власти. Неправильная оценка приводила к ошибкам, о которых я вспоминаю с глубоким сожалением. <…>

Признавая допущенные мной ошибки и отказываясь впредь от всякой политической деятельности, я хотел бы все свои силы приложить в области культурного труда, где, я убежден — есть нужда в добросовестных работниках[1155].

Так начальные сорок лет идейной смуты сменились в жизни З. финальными сорока пятью годами служения власти — служения истового, самозабвенного, безотказного и бесстыдного.

«В борьбе с врагом любого вида / Сверкает острый меч Давида», — льстили ему коллеги по редакции газеты «Правда», где З. работал с 1925 года до самой смерти. Хотя они же, впрочем, трижды отказывали ему в приеме в партию, пока в январе 1934 года не приняли наконец специальным решением Политбюро и,