Оттепель. Действующие лица - Сергей Иванович Чупринин

визит, обнял его и поцеловал. А между тем в редакцию «Литературной газеты» уже была сдана им накануне статья «Поэзия и чувство современности»[1167] с издевательскими нападками на стихотворение «Рассвет». Ошеломленный этой низостью Кома (Вяч. Вс. Иванов) публично отказался при встрече пожать З. руку. Двурушнику бы устыдиться, так ведь нет же: 31 октября 1958 года он с трибуны общемосковского собрания писателей мало того, что обличил Пастернака, так еще и напомнил о давнем уже инциденте с Ивановым, — это была, мол, «политическая демонстрация с его стороны», попытка «терроризировать всех тех, кто становился на путь критики Пастернака»[1168].

Конец пятидесятых — не тридцатые, и от З. отшатнулись. Т. Иванова (жена Вс. Вяч. и мать Вяч. Вс. Ивановых) прилюдно назвала его «негодяем и доносчиком»[1169], а К. Паустовский так же прилюдно отказался подать ему руку[1170]. З. опять-таки пусть бы не устыдиться, но промолчать, а он пишет жалобы по начальству. Сначала, 12 февраля 1961 года, председателю Московской писательской организации С. Щипачеву: «Я выступил на собрании по поводу „Доктора Живаго“ по прямому поручению партийного руководства <…>». А спустя два с лишним года, 27 августа 1963-го, еще и парторгу В. Тевекеляну: «Разве я был агентом Берия, когда выполнял партийное поручение?»[1171].

Как относилась власть к двурушникам, известно, так что никаких особых дивидендов все эти сюжеты З. не принесли. Уместнее спросить: как он сам-то их оценивал? Да так и оценивал, «по-зелински»: «прислал, — как рассказывает К. Чуковский, — Паустовскому письмо на машинке: „вы нанесли мне тяжкое оскорбление“ и т. д., а пером приписал: „Может быть вы и правы“»[1172].

В зрелые свои годы З. издал вполне трафаретные книги: «Джамбул» (1955), «А. А. Фадеев» (1956), «Литературы народов СССР» (1957), «На рубеже двух эпох» (1959, 1962), «Октябрь и национальные литературы» (1967), «В изменяющемся мире» (1969), «Советская литература: Проблемы и люди» (1970), стал членом редколлегии журнала «Вопросы литературы» (1957–1970), доктором филологических наук (1964), получил орден Трудового Красного Знамени. А его поздние воспоминания, его письма переполнены ламентациями, жалобами и укоризнами — нет, не по отношению к себе, а по отношению ко всему его, — как он сформулировал, — «помятому поколению»[1173].

Помятому, естественно, страхом, и здесь З. знал, о чем он говорит. Например, — сообщает Н. Громова, —

после ареста Раковского в 1936 году его судьба литератора, давно открестившегося от всевозможных течений, все равно висела на волоске. И тогда, по свидетельству знавших его людей, он исчез; не предупредив никого, даже семью, уехал в далекую деревню и некоторое время вел там крестьянскую жизнь. А потом, когда тучи рассеялись, столь же внезапно объявился[1174].

В словах З. о страхе, ставшем к 1950–1960-м годам уже почти иррациональным, много правды. Как много ее и во фразе «Боже мой, как утомительно лицемерие!» — мимолетно брошенной им в письме М. Шагинян от 8 сентября 1960 года.

Однако, видимо, и привычка лицемерить — тоже вторая натура. Даже в поступках, продиктованных самым искренним вроде бы гражданским чувством. Вот З., например, как и многие тогда, счел необходимым письмом в Рязань поддержать обращение А. Солженицына к IV съезду писателей. Но когда? — только 19 сентября 1967 года, когда съезд прошел и шумы вокруг него утихли. И как? — запоздалыми извинениями за свое антипастернаковское выступление и словами о том, что и у него, «критика, вероятно наберется не менее 50–60 печатных листов, которым если суждено увидеть свет, то, вероятно, через много лет после моей смерти»[1175].

Впрочем, каким бы запоздалым, каким бы оглядчивым ни было это письмо, и его тоже прочли «где надо» — не выдав в наказание З. заграничный паспорт для поездки в Югославию на симпозиум, посвященный 50-летию Советской власти. И тогда он снова, адресуясь уже к К. Федину, 12 марта 1968 года сочиняет очередную петицию, где пробует, конечно, защитить писателей, пострадавших от цензуры, но сосредотачивается главным образом на собственном личном счете к перлюстраторам, а все письмо завершает в своем стиле — одновременно дерзком и предусмотрительном:

Нам нужно возродить горьковское отношение к литературе, возродить отношение Ленина к Горькому. Я уверен, что это обязательно придет. Этот новый ленинский стиль должен проникнуть и в цензуру тоже, вплоть до полного ее упразднения[1176].

Так у этого критика — европейски образованного, эстетически чуткого, но приученного всегда и во всем делать шаг вперед, два шага назад — и жизнь прошла. Осталось многое — и яркие работы конструктивистского периода, и ценные воспоминания, написанные в поздние уже годы. Но прежде всего, кажется, осталось горькое и действительно саднящее душу признание:

Я подхожу к концу своей жизни с чувством глубокой неудовлетворенности. Я часто держал себя в таких мелких купюрах, стоимость которых не превышала цены трамвайного билета, годного на одну поездку и унесенного временем. <…> Оценивая то, что я написал, я убеждаюсь, что сделал в сущности очень немного, а главное, в значительной части не очень высокого качества. Мог сделать в десять раз больше и в десять раз лучше. Мой вклад в нашу культуру невелик. Но если что и будет представлять для будущих читателей известную ценность, то не столько философские идеи, которыми я «обогатил» мир, но скорее всего я сам, как свидетель и участник неповторимого времени[1177].

Соч.: На литературной дороге: Очерки, воспоминания, эссе. Подольск: Академия — XXI, 2014; Поэзия как смысл: Книга о конструктивизме. М.: ОГИ, 2016.

Лит.: Зелинский В. Разговор с отцом. М.: Новое лит. обозрение, 2021.

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988)

Началось с истории совсем-совсем святочной: будто бы в один прекрасный день З., сын одесского торговца рыбой[1178], увидел, что ее заворачивают, выдирая листы из разрозненных номеров «Русского архива» и «Русской старины». Ну как было не заинтересоваться, как не утащить их к себе в комнату? А тут еще хозяин букинистической лавки, куда повадился захаживать любознательный подросток, предложил ему за уроки арифметики с дочкой расплатиться годовым комплектом журнала «Аполлон»…[1179] Или вот: приходит З. на выставку-продажу, устроенную местным собирателем, и, — выпросив у отца небольшую сумму, подзаработав немного, добавив сэкономленные деньги от несъеденных завтраков, — за 10 рублей покупает два рисунка Бориса Григорьева…[1180]

Так мало-помалу стала складываться уже и коллекция. Естественно, что З. поступает не куда-нибудь, а на историко-филологический факультет Новороссийского (Одесского) университета, посещает семинар преподававшего там Ю. Оксмана и уже в 17-летнем возрасте готовит свою первую архивную публикацию — отысканное им письмо А. Н. Островского, причем, — как он с улыбкой признавался уже десятилетия спустя