Крепость в Лихолесье - Ангина

Эорлим не то икнул, не то громко глотнул. Бык судорожно втянул ртом воздух:

— Откуда… откуда ты знаешь про лихорадку?

— Значит, лихорадка действительно была… — Саруман прикрыл глаза: выходит, тогда он не ошибся с симптомами. — Что ж… У Вельха и Болджера проявились все её признаки. И где бы вы все сейчас были, если бы не я? Гнили бы в придорожной канаве, покрытые коростой и багровыми пятнами.

Ответом ему было молчание… В темноте нудно, на одной ноте гундосили комары, едва слышно шелестела листва, рядом безмолвно глыбились груженые обозные телеги, где-то тонко заржал мул. Неподалеку раздавались гортанные голоса орков, занятых ужином и приготовлениями к очередному переходу. Позвать, что ли, охрану, лениво подумал Саруман, — или уже, собственно, глупо и незачем? Ни к чему вмешивать грубую и неотесанную «кагратову кодлу» в нашу утонченную стихийную вечеринку…

— Это… правда? — негромко спросил Эотар. — Бык! В твоей деревне была гнилая лихорадка?

— Леший! Я не знал, что Вельх и Болджер тоже ею захворали, — пробормотал Бык.

— Никто не знал, — через силу усмехаясь, сказал Саруман. — И ваше счастье, что никто из вас этого так и не узнал…

— Вон оно что! — Бык слегка поостыл, но по-прежнему смотрел на мага угрюмо и с вызовом, хотя его крохотные свирепые глазки посверкивали уже не гневно, а скорее завистливо. — Значит, ты их не за просто так в расход пустил, а за нас, болезных, душою радел, да? Только ты грудь-то колесом не выпячивай, старый! Думаешь, мы не видим, как ты перед орками ковриком стелешься, на два лагеря стараешься — и нашим подмазать, и ваших не обидеть? Горазд своему дружку Каграту задницу лизать!

Саруман в холодном бешенстве стиснул зубы.

— Вот что, — отрывисто сказал он, — заруби на своем сопливом носу, Бык: задницу я никому не лижу, не лизал, и лизать никогда не буду! Но если уж ты так интересуешься задницами…

— Где уж мне ими интересоваться! — злобно перебил Бык. — Меня до задниц не допускают!

— Понимаю. Вот именно это обстоятельство тебе, видимо, покоя и не дает.

— Ты на что это намекаешь? — Бык побагровел. — Ты, орочий прихвостень! Я, может, грамоте особо и не разумею, но никто не посмеет утверждать, будто Берт Кривозуб — бесчестный человек и двуличная тварь! Уж что-что, но бегать перед этими уродами на задних лапках и вилять перед ними хвостом меня ничто не заставит, понял!

— В этом и нет никакой нужды, — спокойно заметил Саруман. — Откровенно говоря, я не думаю, что твое даже самое наиусерднейшее виляние хвостом кого-нибудь всерьез заинтересовало бы. А что касается всего остального… что ж, спасибо вам за честность, друзья мои! — В общем-то Белому магу всегда было начхать, что о нем говорят и даже что о нем думают, но сейчас, странное дело, мнение его сотоварищей по несчастью неприятно поразило его, задело и крепко уязвило и без того пострадавшее в последнее время самолюбие. — Такова, выходит, ваша благодарность за то, что́ я для вас делал все это время, и до сих пор, несмотря ни на что, еще пытаюсь сделать? — Он обвел притихших собеседников медленным взглядом: их лица смутно бледнели из темноты, словно висящие в воздухе непропеченные блины. — Ну-ка припомните хорошенько — кто избавил вас от гнилой лихорадки? Кто вытащил вас из Волчьей Пасти? Кто выбивал для вас лишнюю порцию воды в самый убийственный зной и упрашивал орков подсаживать на повозки хромых и выбившихся из сил? Кто лечил кровавые мозоли у тебя на пятках, Бык, и загноившуюся рану у тебя на голове, Эорлим? А ты, Аламир, — одна из смутных фигур в темноте вяло шевельнулась, — скажи: может, честно́му народу будет интересно узнать, от какой напасти я избавил тебя?

— Не думаю, — быстро пробормотал Аламир — и как-то неуклюже поежился, точно пытаясь отодвинуться еще дальше в тень.

Саруман перевел дух. Следовало бы, наверное, поджать губы, скрестить руки на груди и многозначительно помолчать — но гнев и обида неодолимо бродили в нем, распирали изнутри и яростно лезли наружу, будто подошедшее тесто из чересчур тесной кадушки.

— Что ж. Ладно. Не буду кривить душой и утверждать, будто пекусь о вас единственно из добросердечия и душевного благородства, на самом-то деле я просто хочу упрочить в глазах орков свое положение, доказать востребованность и добиться кое-какой свободы и привилегий. У меня есть некоторые основания верить, что в ближайшее время произойдёт нечто такое, что, я надеюсь, позволит нам всем — слышите, всем! — наконец сбросить оковы и вырваться из-под постылого орочьего ига. И если бы вы взяли на себя труд хоть немного пораскинуть мозгами, то поняли бы, что лучшее, что вы сейчас можете сделать — это держаться тише воды ниже травы, чтобы позволить свершиться неизбежному… Пёс побери! Цель уже настолько близка, что было бы досадно упустить подходящий шанс именно сейчас — из-за мелочных крысиных происков какого-нибудь завистливого болвана!

Он умолк в полной тишине, прикусив язык, зная, что и без того наболтал куда больше, чем требовалось бы, спрашивая себя: не лучше ли было держать все свои надежды и чаяния при себе? Впрочем, Бык и компания тоже долго не издавали ни звука, их лица были скрыты густой ночной темнотой.

Эотар украдкой огляделся.

— Ишь ты! Неизбежное, значит, должно свершиться? Твоими бы устами да мед пить, — с непонятной интонацией произнес он наконец, понизив голос почти до шепота. — Только непонятно, на что ты рассчитываешь, Шарки? Сбросить постылое иго… Это как? Поднять бунт, что ли? Ничего не выйдет, даже если не вспоминать про ошейники… Люди слишком вымотаны и измучены, чтобы наравне биться с орками. Да и оружия у нас нет никакого, кроме камней…

Саруман с неохотой разжал губы:

— Я говорю о помощи извне.

— Извне? Откуда? Тут на многие мили вокруг безлюдье, пустоши и дикие земли…

— Не совсем. Эльфийская страна, Лориэн, расположена менее чем в десяти милях к югу отсюда.

— Эльфы? Ты знаешься с эльфами, Шарки? — Эотар вдруг рассмеялся: с горечью и одновременно с облегчением, как будто решил для себя какой-то занимавший его вопрос. — Ну-ну. А какое им до нас дело?

— Может, и никакого, — сухо, сквозь зубы процедил Саруман. — Но эльфам ведомо многое из того, что происходит за границами их земель, да и соседние рубежи они без внимания не оставляют — а это дает мне некоторые основания надеяться… Надежда, как всем известно, умирает последней.

На этот раз молчание было еще более долгим.

Вот оно что… Эльфы, значит, замаячили в тумане? Старый сыч Шарки, несомненно, был человеком