Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945 - Вера Павловна Фролова

– Спасибо, – сказал глухо Генрих, открывая дверь. – Я все помню…

Гельбиха, как встревоженная наседка, заволновалась, заметив бледную, вялую улыбку своего сына, но тут же успокоилась, видя, как все мы вышли проводить Генриха и дружески с ним прощаемся.

– Ах, как это страшно и больно провожать на войну оставшегося единственного мальчика, – с отчаянием, ни к кому не обращаясь, говорит она и, не в силах сдерживаться дольше, громко и безутешно рыдает, припав к плечу поникшего Гельба.

…Ну, почему, почему я такая слюнтяйка, что при виде плачущей Гельбихи тоже едва сдерживаю слезы? Ведь когда-то я так мечтала увидеть хоть кого-либо и из них в горе – увидеть жалкими, растерянными и подавленными… Почему же сейчас-то вид плачущей немецкой женщины не вызывает у меня ни радости, ни чувства мстительного удовлетворения?

15 ноября

Среда

Закончу наконец начатый мною еще в понедельник рассказ о событиях прошлого воскресенья.

Еще накануне вечером, когда мы, проводив гостей от Бангера, возвращались с Мишей домой, он спросил меня:

– Слушай, а как Джон? Я думал, что увижу его сегодня.

– Никак. – Ответила я бодро. – Ты не увидишь его у нас больше никогда. С ним – все покончено.

– Опять? – Мишка смотрел на меня заинтересованно. – Что произошло-то? Поругались, май-то, что ли?

– Еще чего? – гордо отрезала я. – Была нужда мне с ним ругаться. Просто решила – все! И вот – все… Собственно, мы оба так решили, – добавила я из чувства справедливости.

Ни за что не расскажу Мишке о том, что произошло между мной и Джонни, – твердо решила я. Узнает – будет издеваться надо мной. Но увы, уже через минуту самым жалким образом выложила перед ним все свои обиды и переживания.

– Ту-у, май-то, – разочарованно протянул Мишка и неожиданно расхохотался мне в лицо. – А я-то думал – что у них там произошло! Ну, знаешь, скажу я тебе, – дура ты, май-то, каких свет не видывал. – Он с сожалением смотрел на меня. – Парень, можно сказать, вступился за нее, надавал подонкам по мордам, а она ни за что ни про что вскинулась на него. О-о… Знаешь что? – Теперь сожаление в его взгляде сменилось крайней заинтересованностью. – Да ты же, май-то, влюблена в него по уши! Точно… Как я раньше-то не дотумкал?! Втюрилась, май-то, втюрилась!

– Вот еще! Не выдумывай, пожалуйста! – Я чуть не плакала от досады. Действительно – дура, рассказала этому ехидине, а теперь он жизни не даст своими дурацкими насмешками.

Но Мишка уже был серьезен. «Вот что. Завтра пойдем вместе к Степану, – сказал он твердо. – Кстати, мне надо подстричься у него».

– Ни за что! – столь же твердо ответствовала я, но уже через минуту (господи, ну нет абсолютно никакой силы воли!) поняла, что, кажется, пойду с Мишкой, даже наверное пойду. – Мне же с утра на окопы, – нерешительно, сдавая позиции, сказала я.

– Ничего страшного, – спокойно ответил Мишка. – Явишься домой – и пойдем. Ведь я уеду на шестичасовом, так что времени хватит. А может, тебе удасться пораньше прийти? Придумай что-нибудь и отпросись. Кстати, – добавил он небрежно, – можно и Читку позвать с собой. Побудем там, у Степана, а потом вы сразу проводите меня на станцию.

Мишкины слова «придумай что-нибудь и отпросись» запали в памяти, и на другой день, что-то уже после полудня, заметив проходящего мимо траншеи одного из цивильных типов, я проворно выбралась по осклизлой глине наверх и, приложив руку к животу, состроив страдальческую мину, подошла к нему.

– У меня страшно болит живот, – сказала слабым голосом. – И еще голова… Нельзя ли мне уйти пораньше домой, чтобы лечь в постель?

– Что случилось? – переполошился вдруг «тип», и на его лице явственно отразился брезгливый страх. – Почему живот? Может быть, у вас тифус? Кстати, среди поляков уже есть подобные случаи. Давно болит?

– Ах нет. Ну что вы! – в свою очередь перепугалась я. Не хватало еще, чтобы меня с ходу отправили с «тифусом» в заразную лечебницу. Ведь эти немцы боятся слова «тиф», как черт ладана. – Ничего страшного, – добавила я успокоительно. – Просто я, видимо, подняла что-то тяжелое. Скоро пройдет.

– Найн, найн, – отступив от меня на значительное расстояние, торопливо вымолвил «тип». – Я считаю, что вы должны немедленно показаться врачу. Кстати, у вас, наверное, еще и жар – все лицо пылает. Сейчас я распоряжусь – вас отвезут на автомобиле в местную лечебницу… Хелло! – крикнул он возившемуся возле грузовой машины хромоногому парнишке в полугражданской одежде. – Хелло, отвезите, пожалуйста, эту «остарбайтерин» к деревенскому доктору. Если его нет, отправляйтесь в город – ей необходимо немедленно обследоваться у врача на случай тифа. Нет, нет… В кабину не сажайте, пусть сидит в кузове.

Мама с Симой с тревогой, а Вера с Галей с любопытством и с недоумением проводили меня взглядами, когда я, незаметно кивнув им, прошествовала мимо с сопровождающим меня на расстоянии «типом» к машине. Вообще-то, я посвятила девчонок в свои планы, что постараюсь, если удастся, пораньше улизнуть с окопов – мол, наших пленных все равно тут нет, а к нам Мишка вчера приехал, – но они, как, конечно, и я, не ожидали, что чрезмерно пекущийся о собственной безопасности «тип» проявит вдруг такую ретивость.

Всю дорогу, трясясь в кузове, я ругала себя самыми последними словами и еще истово молила Бога, чтобы деревенский лекарь оказался дома, а не был где-нибудь в отъезде, смутно надеялась, что он найдет способ как-то выгородить меня. Ведь если мне придется ехать в Мариенвердер, тамошние городские врачи не только тотчас обнаружат обман, но еще, пожалуй, припишут мне и симуляцию.

На счастье, «Коси-коси сено» оказался на месте. Видно, ему самому нездоровилось, – он вышел на крыльцо навстречу нам, в теплом стеганом халате, с обвязанной клетчатым шерстяным платком шеей и вообще весь из себя какой-то мятый, жеваный.

– Эту русскую прислали к вам, господин доктор, прямо с окопов для врачебного обследования, – сказал водитель, стараясь, как и «тип», держаться от меня на расстоянии. – У нее все признаки тифа. Пожалуйста, будьте осторожны.

– О нет… Я уверена, господин доктор, что это вовсе не тиф! – умоляюще обратилась я к старому лекарю. – Скорей всего, опять подняла что-то тяжелое… Земля сырая. Как в прошлый раз – помните? Я уже как-то была у вас. Тогда у меня тоже болело в животе. Вы очень хорошо помогли мне.

Хмуро, будто не узнавая, «Коси-коси сено» неприязненно уставился на меня, стоящую в ожидании перед ним – в тяжелых, перепачканных глиной клемпах, с грязными руками, в неизменном своем