«Чувствую себя очень зыбко…» - Иван Алексеевич Бунин

Я видел Бунина в первый раз, и до жути поразило меня его лицо: до того глядело оно измученным и задерганным. Желтый цвет придавал его дряблым нежизненным щекам оттенок старого слинялого кипариса, непричесанные густые брови свешивались на глаза, а под глазами – серые запухшие мешки привычной бессонницы. Но в фигуре его – он был одет в легкую черную пижаму – чувствовалась какая-то юношеская задорная легкость, да еще едва уловимое благородство жеста. И оно, тонкое, как аромат хорошей сигары, было во всем: и в той непринужденной простоте, с какой он протянул руку и указал на кресло, и в той любовной заботливости, с какой сложил белевшие на столе листы линованной бумаги, вытер золотое перо автоматической ручки, положил его возле чернильницы.

– Вы русский? – спросил он, подымая глаза.

И говорил потом, как много надо работать и как надо работать. Жить – творить, жить – творить…

Я шел домой как пьяный. Был один из тех дней, неожиданных и странных, которыми в Одессу приходит весна. Еще вчера надувались сердитые волны по морю, дул холодный ветер, пригибая к земле голые сучья, моросил не то дождь, не то крупа, – а сегодня – яркое солнце, в первый раз отворенные окна, море голубое, как небо, и, словно по команде, полопались почки на опрямевших ветвях. Я шел и думал о нем. Сейчас он остался один, придвинул укороченный лист линованной бумаги. Задумался и курит, стряхивая большим пальцем пепел, а мешки под глазами дергаются, и правый бьет – бьет в самый глаз, как в лихорадке. Теперь, пригнувшись к столу, пишет, и под золотым его пером одна за другой встают буквы, прямые, как изгородь, сочные и очень уверенные.

* * *

В большом зале одесского литературного кружка – шумное собрание. На председательском месте волнуется Петр Пильский, поглядывая маленькими своими пронзительными глазками вбок пенсне на заполняющиеся ряды. Рядом – шевелятся медузы на склоненной голове Кугеля, блестят очки и плешь Александра Панкратова, то к одному, то к другому подсаживается Осипович – подсядет, обнимет пухленькими ручками живот, а зачем подсел не знает сам. Создается “Свободный союз искусств” с отделениями литературы, музыки, живописи, ваяния. Зачем понадобилось объединяться всем отраслям искусств в один союз, никто не ведает, но все чувствуют себя придавленными событиями и пришедшими в Одессу большевиками и боятся “остаться без профессиональной защиты”. Собрание еще не началось: в секции литературы произошел раскол, молодые поэты захотели образовать собственную “мастерскую молодой литературы”, и сейчас у них идет собрание в соседней комнате.

Бунин стоит в проходе у окна, сложив руки на груди. Рядом курит трубку вылощенный, похожий на модного доктора Нилус, на окне потеет в изодранной своей шубе Борис Ивинский – его нос лоснится от жары и волнения, волосы торчат во все стороны, как у дикобраза.

Перед Буниным качается на каблуках плотный маленький человечек в огненной бороде и с гривой всклокоченных в войлок волос – поэт Максимилиан Волошин. Он рассказывает, как встретился в Париже с Далай-Ламой и как Далай-Лама посетил его мансарду.

– А вы увлекались буддизмом? – спрашивает Бунин.

– О-о! – восклицает поэт. – Я собирался даже в Тибет. Далай-Лама прислал мне вышитый ковер…

– Да, – говорит Бунин, – все-таки изумительная вещь этот буддизм! Когда я был в Коломбо…

Он легонько отбрасывает правую руку вперед, словно боится, что подойдет кто-нибудь очень близко. На нем маленькая черная шапочка, какую носят адвокаты, и в ней его лицо меньше и моложе. Узкое, порыжевшее по воротнику пальто скрадывает его фигуру, придавая движениям какую-то связанность и неловкость.

– Вы там написали “Братьев”? – спрашивает Волошин.

– Нет, это после… Когда я был в Коломбо – меня равно поразили и свет солнца непередаваемый, слепящий, и учение Будды, в котором много от этого слепящего очи и душу солнца… После, выгружаясь на берег, я вышел в Одессе как пьяный, не мог глядеть на освещенную землю – все чудился яркий свет Коломбо… Я хотел передать этот свет в “Братьях”.

Из зала выбегает необыкновенно развязный молодой человек и очень громко кричит:

– Господа, что же вы? Задерживаете все собрание…

Но, узнав Бунина, осекается:

– Иван Алексеевич, просим.

Бунин, не отвечая, проходит по залу, садится у окна, неловко подвертывая под себя полы своего узкого пальто. Из окна на его лицо падает неверный зимний свет, оно кажется еще измученнее и серее. В зале плещется разноголосый шум, Пильский без устали трещит колокольчиком, Панкратов вытирает плешь широким розовым платком.

Бунин наклоняется к Нилусу.

– Хорошо бы, – говорит он задумчиво, – хорошо бы сейчас уехать в… Грузию.

* * *

– Господа, вы понимаете, конечно, что заставило нас сюда собраться. Я в тысячу первый раз повторяю, что сапожники, ткачи и маляры умеют организовываться и защищать свои профессиональные интересы, а мы, литераторы, – не умеем! Мы крестимся только тогда, когда грянет гром, но… – тут Пильский поворачивает как таран свое простреленное плечо в сторону крайней левой – “мастерской молодых”, – я не уверен… – произносит он насмешливо, – сумеем ли мы организоваться даже теперь под явным громом? Как председатель собрания я спрашиваю вас, г.г. молодые, угодно вам продолжать обструкцию или войти в секцию литературы организуемого свободного союза искусств?

Петр Пильский вежливо опирается на стол, и пенсне от плохо скрытой насмешки дрожит на его носу.

С крайней левой разом поднимаются три фигуры в солдатских френчах, одна с затейливо припомаженным застилающим брови капулем.

– Нет, – кричат они разом, – не угодно!

– Петя, – поощрительным шепотком пытают затем двое, и вперед выступает Капуль.

– Нам неугодно, – вопит он запальчиво, – объединяться с вами, старые износившиеся кроты и господа академи…

– Вон! Вон!

– Личности!

– Призываю вас к порядку, господин, – Пильский мастер выдерживать паузы, – поэт…

– Нам неугодно, да! – заходился он тоненьким тенькающим фальцетом, – объединение с вами – смерть нам! Вы создатели кружковщины в литературе! Вы забили ее своими патентованными талантами и вновь не пустите нас дальше передней… Довольно! Мы – представители свободного, чистого искусства, мы – носители и творцы рожденного революцией нового Мира не ж-желаем…

– Ха-а! – задохнулся зал в искреннем смехе.

Капуль обиделся.

– И вовсе не смешно… От имени свободной мастерской молодой литературы объявляю вам: вы не писатели, а репортеры.

В ответ в зале безудержно, заливчато, до коликов обвалился смех, но часть публики, по-видимому репортеры, угрожающе поднялась.

“Мастерская молодых”, звонко задвигав сапогами, вышла вон в полном составе. И этот громкий поход, в котором молодые энергичные ноги выразили весь свой протест против засилья “патентованных” талантов в литературе, был настолько комичен, что весь зал