"Москва" над Берлином - Борис Николаевич Масленников

И еще: 20 января 1945 года, там, где река Шешупе впадает в Неман, там, где как раз наши Ту-2 наносили сокрушительные удары по мощной обороне немцев, именно там первые советские солдаты перешагнули границу тогдашней фашистской Германии.　

Во всем этом была какая-то доля участия нашего полка, нас, нашего лучшего ведущего — майора Салова.　

В конце января три экипажа нашей эскадрильи, в том числе и наш, находились в командировке на ставшем нам «родным» подмосковном аэродроме, где прошлым летом полк переучивался на Ту-2, для получения и перегонки на фронт новых самолетов взамен тех, что были потеряны в первом боевом вылете.　

Однако погода в Прибалтике была настолько «мерзопакостной» с точки зрения применения авиации, что мы засиделись в тылу у принятых на заводе новеньких, готовых к перелету машин, до начала марта.　

«Родным» же для нашего экипажа аэродром стал не просто так. Здесь, на глазах всего экипажа и не без его одобрения, родилась и расцвела пышным цветом любовь нашего командира Ивана к голубоглазой, красивой простой русской красотой, светловолосой девушке Клаве, из селения, примыкающего непосредственно к окраине аэродрома.　

Ветер, как известно, усиливает, заставляет полыхать жарким пламенем большой пожар и гасит малый. Разлука, подобно ветру, усилила и укрепила любовь Ивана и Клавы, ибо она, подобно большому пожару, была настоящей Большой Любовью.　

Короче говоря, обоюдные отношения между ними зашли настолько далеко, что возникла необходимость «ратифицировать» их союз. Что и было сделано. Сделано скромной — война же — свадьбой. Сделано надолго — на всю оставшуюся жизнь…　

…«Эх, туманы мои, растуманы, не дают нам возможности вести такие необходимые войскам боевые действия!» Так выразился майор Салов при «всем честном народе», какой уже день подряд с тоскою оглядывая опустившийся до самой земли сырой и плотный прибалтийский туман.

Схема воздушного боя в районе порта Либава 6 бап 25 января 1945 года

Из-за этого тумана и мы не могли перегнать на фронт новые самолеты, и полк в наше отсутствие смог выполнить лишь два боевых вылета.　

Один из них, в котором наиболее ярко проявились лучшие морально-боевые качества экипажей полка, описывает в своем дневнике майор Салов.　

«26 января. Погода улучшилась. Веду полк на порт и ВМБ[2] Либава под прикрытием восьми истребителей сопровождения. При подходе к цели неожиданно ударили зенитки. Небо, еще минуту назад высокое и чистое, теперь до самого горизонта усеяно множеством разрывов. Сопровождающие нас истребители, чтобы не нести неоправданных потерь от огня ЗА**, изменили высоту полета, ушли вверх. Внезапно огонь ЗА[3] прекратился — значит, где-то на подходе истребители противника. А через несколько секунд наш боевой порядок снизу сзади атаковала группа ФВ-190. С первой атаки они подожгли идущих от меня справа капитана Первушина и слева лейтенанта Вениамина Трифонова. При отражении атаки два ФВ-190 были сбиты стрелками из экипажей второй девятки Коб- ца и Осипова. Повторные атаки ФВ-190 были отбиты экипажами Ту-2.　

Па горящих самолетах экипажи капитана Первушина и л-та Трифонова до конца выполнили свой воинский долг, Военную Присягу, проявив при этом мужество, высокое воинское мастерство, презрение к смерти.

Как только мои ведомые вышли из строя, я остался один. Левое звено, командир звена cm. л-т Белоусов, л-т Усов, л-т Большаков, подошли ко мне и образовали заслон от внезапных атак противника. Мне стало веселее, а указанные экипажи проявили настоящее войсковое товарищество, душевную щедрость, готовность в любую минуту прийти на выручку. Хотя воздушный бой и длился секунды, но на командиров экипажей он произвел сильное впечатление. Это выразилось в том, что при выходе на свою территорию мне потребовались большие усилия, чтобы привести летчиков в нормальное состояние.

Горящий самолет л-та Трифонова упал на территорию порта Либава. О судьбе экипажа ничего не известно[4]. Капитан Первушин вышел на нашу территорию за линию фронта, по его команде экипаж покинул самолет на парашютах; при этом стропы парашютов стрелка и радиста перехлестнулись, в результате парашюты их не раскрылись и они погибли при ударе о землю. Штурман Яков Копытько при покидании самолета ударился о шайбу стабилизатора руля поворота и, хотя парашют раскрылся, штурман приземлился мертвым.　

Первушин приземлился нормально и к вечеру прибыл в часть.

Должен отметить четкое взаимодействие зенитной артиллерии противника со своими истребителями. И полное отсутствие взаимодействия нас с истребителями сопровождения. Надо срочно ликвидировать эту ненормальность. Боевое задание было выполнено отлично.

На земле, после боевого вылета, все становится проще. В бою некогда анализировать свои действия. У ведущего, когда он принимает мгновенное решение, советчик один: собственная голова, его боевой опыт, который дается кровью, затратой огромных физических и нравственных сил».

В последних словах — весь Салов.

Товарищ К. и старший штурман полка

По-разному напоминают о себе начальник штаба полка подполковник Калиниченко Анатолий Дмитриевич и старший штурман полка, тоже подполковник Еремин Василий Петрович.　

Калиниченко — службист, хороший организатор, умеющий не мытьем, так катаньем добиться своего — это по отношению к вышестоящим инстанциям, и заставить выполнить любое свое задание, собственно в армии так и должно быть, — это по отношению к подчиненным. Обладал, как принято говорить, «командирским» голосом, любил порассуждать и был как бы «рупором» Дорохова. Каждое его выступление перед подчиненными или указание обычно начиналось словами: «Командир полка приказал…»　

Всеми мерами стремился поддерживать в полку уставной армейский порядок. Однако он не был «солдафоном» в плохом смысле того слова и умел свои, в основном-то правильные, уставные требования облачить в некоторые лояльные, приемлемые и необидные для подчиненных формы. Например, известно, что летный сержантский состав — стрелки-радисты и воздушные стрелки — находился в несколько привилегированном положении по сравнению с остальными: как-никак, они участвовали непосредственно в боевых полетах, что, естественно, окружало их ореолом некоторого героизма, вызывало к ним чувство заслуженного уважения; и питались они по высшей на войне пятой летной норме; и со своими офицерами в экипажах были в особо дружеских отношениях — ведь в боевом полете от действий каждого члена экипажа часто зависит судьба остальных, и не дружить в экипаже просто нельзя; и работа их была почище, чем, скажем, у мотористов, да и обмундирование получше, чем у остальных…　

Вот эта категория «привилегированных» сержантов считала, что им иногда позволительно нарушать некоторые уставные требования, например, носить