Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Вот только беда: изданы эти сборнички либо не полностью, либо с ошибками, либо тексты местами перепутаны. Так что надо искать оригинальные самиздатовские книги. Найдёте – попробуйте. Эффект обязательно будет. Может, не такой, как описано выше, но точно будет.

«Художник»

Весной 1964 года стихи Губанова вытащил из самотёка «Юности» Юрий Варшавер[91], тогдашний муж Юнны Мориц. Ей отдали целый ворох рукописей – дома разбирала. И мужу попалась на глаза «Полина». Приведём текст по самиздатовским копиям (в изданных книгах – поздние версии):

Полина, полынья моя.

Когда снег любит, значит, лепит.

А я – как плавающий лебедь

в тебе, не любящей меня.

Полина, полынья моя.

Ты с глупым лебедем свыкаешься.

И невдомёк тебе, печаль моя,

что ты смеркаешься, смыкаешься,

когда я бьюсь об лёд молчания.

Снег сыплет в обморочной муке.

Снег видит, как чернеет лес,

как лебеди, раскинув руки,

с насиженных слетают мест.

<…>

И вот над матерьми и жёнами,

как над материками жёлтыми,

летят, курлычут, верой корчатся

за тёплые моря, в край творчества.

Мы все вас покидаем, бабы,

как Русь, сулящую морозы,

и пусть горят в глазах берёзы,

мы все вас покидаем, бабы.

Мы лебеди, и нам пора

к перу, к перронам, к переменам.

Не надо завтрашних пельменей,

Я улетаю в 22.

Здесь, конечно, и есенинский (имажинистский) драйв, и эпатаж Маяковского («Мир огро́мив мощью голоса, / иду – красивый, двадцатидвухлетний»), и, собственно, гений самого Губанова. «Полина» – это его лебединая во всех смыслах песня. Выглядит нетрадиционно, авангардистски и одним своим строем речи вызывает нервный зуд у правоверного коммуниста[92]. Но содержание – это всё, что мучает молодого человека: в имени «Полина» тесно сплетены поэзия, любовь и родина (по, л, ина). Казалось бы, что ещё нужно?

Варшавер показал текст своему другу Петру Вегину[93], а тот в свою очередь позвонил Евгению Евтушенко.

Есть и другая версия. Её прописывает Наталья Дардыкина, успевшая пообщаться со многими губановскими родственниками, возлюбленными и друзьями[94]:

«…он случайно оказался у приятеля, жившего недалеко от Евгения Евтушенко. Лёня, не застав поэта дома, нарисовал мелом на входной двери человека в петле, собирался нацарапать текст, тут и появился Евгений Александрович и очень удивился: “За что вы, молодой человек, меня в петлю отправили?” Губанов сразу стал читать стихи. Поражённый Евтушенко пригласил незваного гостя на кухню читать ещё и ещё. Евтушенко обещал талантливому мальчику свою поддержку. И отнёс в “Юность” поэму “Полина” 16-летнего автора».

Так или иначе, но обалдев от прочитанного, поэт поспешил к главному редактору «Юности» – Борису Полевому. Литературный начальник, увидев «Полину» и поняв, с чем он имеет дело, отказался её печатать. Тогда Евтушенко выставил ультиматум: либо он уходит из редколлегии, либо Губанов идёт в номер. Подумав какое-то время, Полевой решился на публикацию. Но не всей поэмы, а отрывка в двенадцать строк. Вот он[95]:

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем.

Когда изжогой мучит дело,

Нас тянут краски тёплой плотью,

Уходим в ночь от жён и денег

На полнолуние полотен.

Да! Мазать мир! Да, кровью вен!

Забыв болезни, сны, обеты!

И умирать из века в век

На голубых руках мольберта.

Красиво, неожиданно, экстравагантно. Рядом фотография – мечтательный мальчишка в футуристически-кубическом свитере, под снимком справка: «Леониду Губанову 17 лет. Он москвич. Учится в 9-м классе школы рабочей молодёжи и работает в художественной мастерской». Почти всё правда: он действительно москвич и ему 17 лет, через месяц отпразднует совершеннолетие; но из ШРМ он уже вылетел, а в художественной мастерской не работает, а учится. Но раз написали, значит, так надо было.

И только истинные ценители поэзии заметили лёгкий пастернаковский флёр. Когда нобелиат умер, газета «Литература и жизнь» (от 1 июня) и «Литературная газета» (от 2 июня) написали: «Правление Литературного Фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Бориса Леонидовича Пастернака, последовавшей 30 мая сего года, на 71-м году жизни, после тяжёлой и продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного». Тяжёлая и продолжительная болезнь – это рак лёгких. И в таком контексте губановский «Художник» – и без того вызывающий! – выглядит настоящей культурной бомбой.

И вот случилась долгожданная публикация на серьёзном уровне – в журнале «Юность». Тираж – 1 миллион экземпляров. Читает вся страна. Доступен в каждом киоске. Самое время – напечататься, а на следующий день проснуться знаменитым. Надо было пользоваться ситуацией и перезнакомиться со старшими товарищами.

Но для начала восторженный Губанов пишет близкому другу Вильяму Мейланду: «За 2 месяца я ужасно отстал от событий и ничего не знаю. Вознесенский выпускает книгу “Антимиры”. Евтушенко выходит в “Новом мире” и в “Юности” (в 10, 11, 12 номерах с поэмой). Ахмадулина снимается в кино. Окуджава в Ленинграде. Я напечатан в “Юности” № 6. Маленький отрывок. Была выставка Глазунова, на которую я не попал. Всё. Я скоро куда-нибудь смоюсь. Может, и на Волгу…»[96]

На Волгу не уехал, а пошёл в гости к старшим товарищам.

Вот как это было:

«I. Ходил к Межирову. Читал стихи. Старик в восторге. Он думает, что я немного тронут (хотя тронут он сам). Надарил мне кучу книг: Фет, Баратынский, Анненский и т. д. Стал вырывать страницы из Евангелия! Ха-ха… Сейчас он в командировке. Я был у него в Переделкино и Москве (дома). Он считает, что я тихо Гениален…» – хвалится поэт в апрельском письме 1964 года товарищу Мейланду[97].

Вегин же настаивал на том, что толку от похвал Межирова нет и не будет: «Он восторгался, захлёбывался, как глухарь на току, своими похвалами Губанову, но вместо нормальной помощи не нашёл ничего лучшего, как вырывать из Библии страницы “Откровений Иоанна Богослова” и “Книги премудростей Экклезиаста”, которые он со священной дрожью протягивал Лёне…»[98]

«II. Был у Андрея Вознесенского, [– продолжает Губанов.] – Впечатление неотразимое! Долго-до-л-го хохотал над “Палачами”, показывая свои жёлтые зубы, совсем как ребёнок. Признал совершенно. Долго жал лапу. А потом в Москве, в редакции, при