Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Первый: произошла ошибка, и речь должна идти о возможной публикации Губанова в 1969 году. Однако это маловероятно, потому что в архиве очень внимательно относятся к подобным мелочам.

Второй: мы сталкиваемся с… поэтическим прозрением. Но тут уже, дорогой читатель, всё зависит от твоей готовности воспринимать нечто необъяснимое и мистическое, чего у Губанова, скажем прямо, хватает.

Так или иначе, однозначного ответа тут быть не может.

Вопрос повисает в воздухе.

Оден

Связь со всей литературой важна для Губанова.

Даже если она не проговаривается напрямую, а только проступает сквозь текст, только намекает на своё существование, на неё надо обращать внимание.

Можно предположить, что «Полина», которую мы препарируем в этой главе, вырастает не только из чтения поэтов Серебряного века, но и из чтения переводов англо-американской литературы, в частности из У. Х. Одена[115]. У того есть несколько знаковых стихотворений – это «It`s no use raising a shout» (1929), «The Wanderer» («Doom is dark and deeper than any sea-dingle», 1930), «Adolescence» (1932) и «Musee des beaux arts» (1938).

С этими текстами молодой человек мог познакомиться на вечерах переводчиков в МГУ, где выступал известный англоман, поэт и переводчик Андрей Сергеев[116], или где-то ещё – Губанов посещал очень много литературных студий и вечеров.

Или же благодаря «Антологии новой английской поэзии: 1850–1935» (1937), составленной Д. Святополком-Мирским и прокомментированной М. Гутнером (это издание стало настольной книгой для Бродского, отбывающего ссылку в Норинской).

Саша Соколов чётко проговаривал про интерес к западной поэзии: «Это было весело, дико интересно, мы все друг у друга учились, опыт старших нам был чужд, мы хотели чего-то совершенно нового: доставали стихи западных поэтов и неопубликованных русских репрессированных поэтов – все это обсуждалось, великолепно версифицировалось, рождалась какая-то субкультура, и на этом горючем мы, в общем, как-то проехали…»[117]

В «Антологии» переводы Одена оставляют желать лучшего, но даже в таком виде стихотворения способны поразить читателя. Думается, Губанов мог иметь дело с этой книгой. Судите сами.

Стихотворение «The Wanderer»[118] (в перевод Е. Тарасова) строится на весенних мотивах страсти и желания странствовать, здесь же возникает «рука жены», неспособная удержать лирического героя, уже стремящегося бог знает куда – через леса и моря, в неизвестность, к приключениям:

Судьба темна и глубже впадин моря.

Бывает с человеком, что весной

Цветов растущих к свету появленье,

Движение лавины, снег по круче —

Всё понуждает бросить дом.

И нежная как облако рука жены не удержит

Его, и он

Пройдёт дома ночлежные, чужой

К чужим чрез лес, невысохшее море,

Жилище рыб, удушливую воду —

Иль одинок, как каменка, на фьелде

В рытвинах рек, как птица,

Тревожная, в гранитных скалах птица.

А вот, как вы помните, отрывок из «Полины»:

Мы все вас покидаем, бабы!

Мы – лебеди, и нам пора

К перу, перронам, переменам,

Не надо завтрашних пельменей —

Я улетаю в 22!

Мало? Давайте ещё обратим внимание на стихотворение «It`s no use raising a shout»[119] (в переводе Е. Тарасова). Здесь появляется образ птицы, коррелирующий с лирическим героем, жаждущим путешествий и чего-то нового, ещё не познанного:

Птица к нам прилетала сюда,

Теперь уж не прилетит никогда.

Я сделал много миль. Я долго шёл, чтоб только найти,

Что нет ни моря, ни земли, ни любви.

Вот я, вот вы:

Но что из того? Что сделаем мы?

А вот схожие строчки из «Полины»:

Когда мы сердце ушибаем,

Где мысли лезут, словно поросль,

Нас душат бабы, душат бабы,

Тоска, измена, ложь и подлость.

Века, они нам карты путают,

Их руки крепче, чем решётки,

И мы уходим, словно путники

В отчаянье и отрешённость.

Вообще вся подборка Одена в «Антологии» выдержана в одном настроении – в попытке выбраться из домашнего тепла и уюта куда-то в неизвестность, к чему-то новому и прекрасному. Та же ситуация и в «Полине», только у Губанова, помимо желания странствий и приключений, есть ещё юношеский максимализм, размах и готовность отвечать за всю историю и культуру, плюс всегдашняя русская политическая составляющая – куда ж без неё?

Но интересно, как у Одена и Губанова в ход идут живописцы, через образы которых даётся вся боль мира. У одного – Верещагин, чьи картины «пеплом ухают в диван», и Репин, изрезанный старообрядцем Балашовым, а у другого – «Икар» Брейгеля (даём в переводе П. Грушко)[120]:

На страданья у них был намётанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,

Как рядом со старцами, которые почтительно ждут

Божественного рождения, всегда есть дети,

Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд

У самой опушки, —

                               художники эти

Знали – страшные муки идут своим чередом…

<…>

Под солнцем белели ноги, уходя в зелёное лоно

Воды, а изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли…

В этом есть даже что-то похожее на судьбу Губанова. Но что художники и процитированный «Musee des beaux arts», когда появляется текст с ещё большим количеством конкретных слов, маркеров и образов? Речь идёт об «Отрочестве» («Adolescence»). Приведём его в современном переводе – Глеба Шульпякова[121]:

Перед ним пейзаж, напоминавший когда-то

материнский профиль.

Нынче всё не то: подросли горы,

стало больше кровель.

И, склоняясь над картой,

он тщательно отмечает

Имена тех мест, что, как прежде,

он помнит, знает.

Здесь ведь почти точное совпадение с губановскими строчками:

Вот только охнут бабы в шали,

Дохнут морозиком нечаянно,

Качать второму полушарию

Комочки белого отчаянья.

И вот над матерьми и жёнами,

Как над материками жёлтыми,

Летят, курлычут, горем корчатся —

За теплые моря в край творчества.