Redrum 2017 - Евгений Олегович Шиков

«Подростки, — сказал он про себя с презрением и снисходительностью, за которой взрослые всегда прячут свою зависть. — Пороть бы надо их…»

Он откинул некстати полезшие в голову образы, вызванные словом «пороть» и недавними белыми бликами на воде, и вновь посмотрел вниз. Девчонка грызла ноготь на большом пальце.

— А я тебя думала вначале за черпалки твои цапнуть, да к себе утащить. А теперь и сама рада, что пожалела, — она сплюнула кусочек отмеревшей кожи в воду и вновь принялась грызть. — Ладонь у тебя больно мягкая да тёплая. Ладная ладонь, добрая, такой, наверное, хорошо девку за грудь держать. Да и топором махать тоже легко.

Самохин вспомнил прикосновение и сглотнул. Мотнув головой, он грубо произнёс:

— Вылезай давай. А то родителям твоим скажу, что ты голая здесь бултыхаешься…

— Умерли у меня родители, — она на миг погрустнела. — Давно уже умерли. Я и лица их уж не помню, только помню, как отец мне пащелков раздавал, когда не слушалась, — она оттолкнулась от стены и подплыла ближе, — а я часто не слушалась, уж это правда. Там идёт кто-то, — сказала она, сверкнув глазами в сторону и улыбнулась. — Ты только не выдавай меня, Ваня, хорошо?

— Какой я тебе Ваня? — растерянно пробормотал Самохин.

— А я всех своих Ванями кличу, — она пожала бледными плечами с налипшими волосами, и Самохин вновь отвёл взгляд. Невдалеке, с ведром в одной руке и папиросиной в другой, шагал, выбивая сапогами пыль, дядя Миша. — Только ты вот чего, — заговорила вновь девушка. — Не выдавай меня всё же. Пусть воды наберёт, да домой снесёт. А то защекочу, — улыбнулась она. И вдруг, перевернувшись, ушла под воду, показав худую спину, белые, с синевой бёдра — и дальше, и дальше, и дальше.

Самохин весь сжался лицом, повернул от бассейна прочь и несколькими крупными, широкими шагами отошёл на безопасное расстояние, затем замер. Лицо его стало необычно сосредоточено, веки дрожали. Он кривил губы, будто хотел что-то сказать или выругаться, но зубы сжались намертво. Тогда он вдруг весь развернулся к бассейну и вперился в него взглядом, рассматривая, как впервые. Он успокоился теперь, лицо его приобрело торжественное, даже возвышенное выражение. Он знал, что не тронется с места, не заговорит, не позвонит никому и даже не закричит, пока не поймёт, для себя одного не поймёт, что он увидел там. Он понимал всю невозможность увиденного, где-то даже оставалось в нём смешливое, ироничное ощущение ненастоящести, подделки, злой шутки, которую сыграла с ним девчонка с зелёными глазами, но там же внутри него уж пряталось осознание необратимости. Той необратимости, которая появляется у психов и убийц, перешедших черту — теперь уже ничего не будет, как прежде, теперь уже всё в его жизни будет отмечено этим событием, потому что он видел, он видел, что у нее там дальше.

В детстве он читал сказку с иллюстрациями, про трех братьев. Там была еще и русалка, которая зазывала людей своим голосом и затем их топила. Один из братьев залепил глиной уши и стал говорить русалке, как та красиво поёт — да только акустика здесь, на болоте, плоха. Он очаровал её, взял на руки и отнёс к стене замка, положил недалеко у рва. Стена замка отражала ее собственный голос, и русалка поползла на него, останавливалась, пела — и вновь ползла, пока не канула вниз. Художник изобразил тот самый момент — русалку на краю обрыва, зачарованную собственным голосом, прекрасную и не видящую опасности, и стоящего позади смеющего садиста, которому было мало просто сбросить её вниз самому, или заколоть, но который был готов наблюдать за её обречённым движением к смерти. Маленький Самохин изрисовал всю эту картинку связкой зажатых в ладошке карандашей, а потом, из мести — и всю книгу.

Хвост девушки, сидящей в колодце, не был таким, как у той, на картинке. Он был бледным, с прожилками, одновременно и жирный, и плоский. Это был сомий хвост, — ясно понял Самохин, и ему стало несколько легче. Русалки ведь наполовину рыбы, так почему бы и не сом?

Дядя Миша тем временем подошёл к бассейну, опустил ведро на землю и, вытащив папиросу из зубов, помахал дымящейся пятернёй Самохину.

— Здорово, Олеж! Ты чего там нашёл, а? Увидал чего?

— Нет, дядь Миш, — сосредоточенно ответил Самохин. — Просто задумался вдруг ни с того, ни с сего… Сам не знаю. Закурить не дадите, дядь Миш?

— Держи, — пожал плечами дядя Миша и татуированной рукой достал связку папирос, перехваченных ниткой. Он сам выращивал на заднем дворе табак, и папиросы скручивал сам. Вкус у них был грубоватым, но приемлемым.

Самохин раскурил папиросу и закашлялся.

— Дядь Миш, а русалки бывают? — спросил он осипшим голосом.

— Бывают, — неожиданно серьезно ответил тот. — Говорят, что если ночью на речку купаться пойдешь — утащат тебя и сожрут! С костями! А еще они по ночам плачут. Ты этих дурней не слушай, которые говорят, что это чайки орут — русалки это. Вон, Лешу Хаптаханова утащили. Пошел ночью купаться и пропал — его потом баграми раздутого из реки доставали. Морду ему русалки объели до кости, пришлось по штанам опознавать адидасовским. Ничего, опознали.

Заметив, как изменилось лицо Самохина, дядя Миша вдруг ухмыльнулся.

— Небось поверил?

— Нет, — максимально спокойно ответил Самохин.

Докурив папиросу, он пожал руку дяде Мише, развернулся и пошел домой с двумя пустыми ведрами.

«Объели до кости», — думал он по пути.

Надо же.

До кости.

Оставив ведра на пороге, Самохин было взялся за удочку, даже разложил её, но вдруг, выругавшись, схлопнул её обратно и торопливо вернулся к бассейну. К тому времени дядя Миша уже ушел. Ветер утих, однако дело свое сделал — тучи подступили к поселку. В пыль упали первые нерешительные капли. Самохин откинул крышку бассейна и перегнулся через край:

— Эй. Ты здесь?

Из воды показались мокрая голова. Русалка смотрела на него огромными зелеными глазами и выжидала, высунув из воды острый подбородок. Самохин не видел ее целиком, и это нервировало. Он подозревал, что с таким хвостом она и размером и весом сильно превосходит человека. Сом ведь большая рыба. Под пять метров. На мгновенье в его сознание вновь вернулась гадливость.

— Ты здесь? — шепотом повторил Самохин.

— Я спряталась, — издевательски ответила