Знакомьтесь, литература! От Античности до Шекспира - Константин Александрович Образцов

ножом. Это только на первый взгляд кажется диким — священник, кидающийся на кого-то с заточкой. В реальности же этот Филипп Сермуаз был такой же молодой шпаной, недавно выпустившейся из университета, как и сам Вийон. Драка вышла из-за барышни легкого поведения по имени Катрин де Воссель[119]. Священнику удалось полоснуть поэта лезвием по лицу и разрезать губу, так что Вийону пришлось схватиться за камень. Удар в голову оказался смертельным. Злосчастный Сермуаз еще некоторое время находился в сознании и даже успел, в соответствии с уличными понятиями, признать себя зачинщиком драки и отказаться от всяких претензий к более удачливому противнику. После таких показаний в суде Вийону ничего не грозило, но он все же предпочел сбежать из Парижа. Считается, что все это было роковой случайностью, определившей последующую судьбу поэта, но мы ничего случайного видеть в этом не склонны. Драка со смертельным исходом была закономерным следствием образа жизни; из Парижа Вийон сбежал, потому что, как и вся публика его круга, не доверял суду. Скитаясь более полугода в окрестностях, он мог бы найти себе место при сельском храме или монастыре, прибиться учителем к провинциальной школе, но вместо того предпочел завязать дружбу с кокийярами — сегодня их бы назвали блатные или просто профессиональные воры. Как и полагается, у них имелся свой специальный жаргон, и Вийон написал на этой средневековой фене несколько стихов, которые до сих пор не имеют адекватного перевода даже на современный французский, а попытки отечественных интеллигентных поэтов перевести их на русский выглядят смехотворно.

Во время отсутствия Вийона кто-то выпустил первый большой сборник его стихов под заголовком «Малое завещание». Сам Вийон выскажется об этом позже с пренебрежительным неудовольствием:

«Я в пятьдесят шестом году

Лэ[120] перед ссылкой написал,

И кто-то этому труду

Заглавье сам без спросу дал

И „Завещанием“ назвал

Стихи, что мной сочинены.

Добром, что дурень разбросал,

Распоряжаться все вольны»[121].

Тем не менее, Вийон в 1456 году вернулся в Париж поэтом, известным уже не только бродягам, школярам и проституткам, но и приличной читающей публике, однако монетизировать свою известность не стал, а вместе со своими новыми приятелями-кокийярами спланировал ограбление Наваррского колледжа. Вийон был бродягой по жизни и другой судьбы себе не хотел. Предполагаем, что объект для взлома выбрал сам вчерашний студент-богослов, отлично ориентировавшийся в учебных заведениях города. Все прошло гладко, подельники взяли, по разным оценкам, от 50 до 125 золотых экю — сумма по тем временам очень внушительная. Дело приобрело в городе резонанс, а потому Вийон, прихватив свою долю, в начале 1457 года снова покидает Париж, на этот раз на пять лет.

О периоде его странствий до нас дошли только отрывочные сведения. Очевидно лишь, что в это время Вийон создает произведения, доставившие ему всемирную славу. В его бродяжничестве можно увидеть характерный ренессансный бунт против системы общественных отношений; в его лирике — присущее гуманизму Возрождения внимание к личности, интерес к человеку и признание непостижимости человеческой души:

«Я знаю, кто по-щегольски одет,

Я знаю, весел кто и кто не в духе,

Я знаю тьму кромешную и свет,

Я знаю — у монаха крест на брюхе,

Я знаю, как трезвонят завирухи,

Я знаю, врут они, в трубу трубя,

Я знаю, свахи кто, кто повитухи,

Я знаю все, но только не себя <…>

Я знаю, кто работает, кто нет,

Я знаю, как румянятся старухи,

Я знаю много всяческих примет,

Я знаю, как смеются потаскухи,

Я знаю — проведут тебя простухи,

Я знаю — пропадешь с такой, любя,

Я знаю — пропадают с голодухи,

Я знаю все, но только не себя.

Я знаю, как на мед садятся мухи,

Я знаю смерть, что рыщет, все губя,

Я знаю книги, истины и слухи,

Я знаю все, но только не себя»[122].

Художники и философы раннего итальянского Ренессанса, по сути, возродили истинно христианский гуманизм, утверждающий, что Бог есть Любовь. В Раю у Данте именно Любовь движет солнца и светила; в «Декамероне» Боккаччо любовь преображает «скота» Чимоне, создавая из него совершенного человека; вся лирика Петрарки посвящена возвышенной неземной любви к идеалу. У Вийона любовь является единственным способом понять и примирить неразрешимые противоречия мира:

«Мы вкус находим только в сене

И отдыхаем средь забот,

Смеемся мы лишь от мучений,

И цену деньгам знает мот.

Кто любит солнце? Только крот.

Лишь праведник глядит лукаво,

Красоткам нравится урод,

И лишь влюбленный мыслит здраво.

Лентяй один не знает лени,

На помощь только враг придет,

И постоянство лишь в измене.

Кто крепко спит, тот стережет,

Дурак нам истину несет,

Труды для нас — одна забава,

Всего на свете горше мед <…>

Вот истины наоборот:

Лишь подлый душу бережет,

Глупец один рассудит право,

И только шут себя блюдет,

Осел достойней всех поет,

И лишь влюбленный мыслит здраво»[123].

Следы Вийона находятся то в Анжере, то в Орлеане. В 1458 году он появляется в Блуа и некоторое время живет при дворе прославленного герцога Карла Орлеанского. Впрочем, роль придворного поэта, восхищающегося творениями своего покровителя ради комфортной постели и горячего ужина, поэту-ваганту явно не подходила. Во время знаменитого творческого турнира Вийон прочитал свою «Балладу поэтического состязания в Блуа»:

«Я скуп и расточителен во всем.

Я жду и ничего не ожидаю.

Я нищ, и я кичусь своим добром.

Трещит мороз — я вижу розы мая.

Долина слез мне радостнее рая.

Зажгут костер — и дрожь меня берет,

Мне сердце отогреет только лед.

Запомню шутку я и вдруг забуду,

Кому презренье, а кому почет.

Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Не вижу я, кто бродит под окном,

Но звезды в небе ясно различаю.

Я ночью бодр, а сплю я только днем.

Я по земле с опаскою ступаю,

Не вехам, а туману доверяю.

Глухой меня услышит и поймет.

Я знаю, что полыни горше мед.

Но как понять,