Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

Теперь они проводили ночи почти рядом, на двух, одна против другой, постелях, и тяжелое, прерывистое дыхание одного смешивалось с усталым и здоровым храпом другого.

Будулай не стонал и вообще не беспокоил Михаила по ночам. Но ведь у спящего зайца все равно настороже уши. До рассвета Михаил то и дело отрывал от подушки голову, всматриваясь сквозь лунный полумрак и вслушиваясь. На рассвете ему опять надо было спешить в гараж.

По субботам Макарьевне приходилось с утра до вечера одной дежурить у постели Будулая, потому что Шелоро на весь день отлучалась из поселка.

Обычно за день до этого в доме у Солдатовых пахло жареной курятиной и сдобным тестом. Михаил, возвращаясь из рейса, втягивал ноздрями воздух:

– С какой это радости у нас сегодня праздник?

– Надо же на всю неделю наготовить, – отвечала Макарьевна, – чтобы ты здесь без хозяйки не отощал.

Шелоро, которая в этот день, сбегав домой, тоже до вечера помогала ей по кухне, добавляла:

– Не то Настя нас со свету сгонит.

И, наперебой ставя перед ним на стол тарелки, они возмущались, что он, едва дотронувшись, тут же и отодвигал их от себя.

– Поглядел бы в зеркало, на кого стал похож.

– Не мужик, а одно название. Одни скулы торчат.

– Думаешь, такого она тебя больше будет любить?

– Поубивался – и хватит. Не вы первые, не вы последние.

– У нас с Егором через одного умирают.

– Она тебе еще дюжину произведет.

Но и до этого они знали, что Михаил все равно не поддастся на их уговоры. Еще до возвращения его домой они обменивались на этот счет между собой мнениями:

– Ему теперь хоть райскую птицу зажарь.

– Уставится в одну точку на стене и глядит. Что он там видит?

– Это он все ту же задачку своей будущей семейной жизни решает.

– Трудная ему досталась задачка. Какой только черт его с ней сосватал?

Шелоро глубокомысленно замечала:

– Судьба. Вы же, бабушка, у них на свадьбе сами за посаженую мать были.

– Я и говорю, что черт меня посадил. – Макарьевна оглядывалась на дверь, за которой лежал на диване Будулай.

При этом она обычно замешивала или уже раскатывала скалкой на большой, чисто вымытой доске тесто для пирожков, а Шелоро за тем же столом, рядом, закатывала в крутую глину ощипанного цыпленка. Искоса наблюдая за ее действиями, Макарьевна интересовалась:

– И что же ты после этого будешь с ним делать?

– Положу в огонь.

– Прямо в печку?

– Прямо в печку.

– А потом?

– А потом его можно будет есть.

– С глиной?

– Вы что же, бабушка, думаете, цыгане совсем дурные? Вы разве печеную картошку прямо с горелой шкуркой едите?

– То совсем другое. Но ты хоть, ради Христа, Михаилу не проговорись. Он тогда совсем его не станет есть.

– Ну и пусть не ест. Для него вы можете по-вашему сжарить.

Перекладывая слепленные пирожки с доски на железный лист, Макарьевна сокрушалась:

– Неужто ты и пирожки совсем не умеешь печь?

– Зачем же, бабушка, мне уметь, если люди нам их готовые дают?

– И курей?

Шелоро принималась хохотать:

– Нет, мы их с собой в клетушках возим.

Макарьевна невольно отодвигалась от нее. Но вскоре, пока пеклось и жарилось у них на плите, между ними опять возобновлялся разговор.

– Как бы эту задачку им теперь опять не пришлось втроем решать?

– Там видно будет, – сухо отвечала Шелоро. – Все вам, бабушка, нужно.

– И вздумалось вам его сюда привезть.

– Куда же нам было его везть?

– Хотя бы и ко мне. У меня после Насти спальня и теперь пустует.

– Вы же, бабушка, и здесь боитесь оставаться с ним на ночь.

Макарьевна, оглядываясь на дверь, прикрытую в зал, признавалась:

– Боюсь. Днем уже привыкла, а ночью одна бы с ним ни за какие тысячи не осталась. Может, он и хороший человек, но борода у него дюже черная.

– Хуже, бабушка, когда не борода у человека черная, а душа.

– Да, это только звери могли такое с человеком сделать. – Вынимая из духовки железный лист с огнедышащими пирожками, Макарьевна принималась уговаривать Шелоро: – Ты бы хоть на своих картах погадала на него.

Шелоро решительно отказывалась:

– Нет, на мертвого нельзя гадать.

Макарьевна пугалась:

– Какой же он мертвый?!

– Все равно без согласия человека карты правду не скажут.

– Это у вас какой-то цыганский закон, а у нас…

Перекладывая с железного листа пирожки в большую кастрюлю, Макарьевна вытирала краем фартука вспотевший лоб, готовясь вступить в дискуссию по этому поводу, но Шелоро не позволяла ей:

– У каждой нации свой закон. Еще не хватало, чтобы теперь и цыганок стали учить, как им на картах гадать. Вы бы лучше, бабушка, поискали мне корзинку, в какой я пирожки и куренка повезу. Так я могу и на автобус опоздать.

И Макарьевна, прерывая дискуссию, со всех ног бросалась выполнять ее приказание. Но когда все уже было уложено в плетеную круглую корзинку и Шелоро – в новом красном с синими кружевами платке – надевала ее на согнутую в локте руку, Макарьевна все-таки кричала вдогонку:

– Смотри, Шелоро, не проговорись. Ни-ни!

Шелоро отмахивалась от нее, как от слепня, открывая на улицу дверь. Вместе с нею вываливались на улицу из дверей дома Солдатовых запахи печеного сдобного теста и другой всевозможной снеди. Большой рыжий кот бежал за Шелоро почти до самой автобусной остановки, вставая на дыбки и касаясь лбом ее корзинки.

Макарьевна, которая давно должна была заступить на дежурство у постели Будулая, что-то задерживалась, и Шелоро уже несколько раз выходила за калитку. Она опаздывала и самого младшего, Данилку, из садика взять, и всех своих остальных детишек из школы встретить. То ли чересчур долго расплачивались с Макарьевной ее поночевщики, то ли внезапный клиент затормозил у корчмы. Но еще хуже, если опять пронзил старуху ее радикулит, как это с нею случалось.

Никакая другая причина не смогла бы заставить ее пренебречь своими добровольно принятыми на себя обязанностями медицинской сиделки. Но и ждать ее Шелоро больше не могла. Вглядываясь в конец улицы, она видела, что все машины уже разъехались от придорожной корчмы, а хозяйка ее как сквозь землю провалилась. Между тем все женщины уже прошли мимо Шелоро из центра поселка с детьми за руку.