Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

– Молчи! – еще раз грозно крикнул Михаил, увидев, что губы Будулая опять зашевелились, а вместе с ними пришли в движение и его могучие черствые руки кузнеца. Как будто он и в самом деле хотел за что-то схватиться.

– Молчу, – покорно и внятно сказал Будулай.

Михаил мог бы поклясться, что при этом понимающая усмешка пробежала по его губам. Будулай закрыл глаза, глубоко вздохнул, надолго задержав в груди воздух, и потом уже задышал ровно и спокойно.

Ему снился сон: две красные рубашки плывут на двух паромах через Дон навстречу друг другу. Но, оказывается, это он мимо самого себя плывет. Только на одном пароме он совсем еще молодой Будулай, а на другом – уже с фронтовыми наградами. На том пароме, на котором молодой Будулай, сплошь плывут цыгане и только он – единственный среди них – русский, а на другом он среди русских один цыган. И в то самое время, когда молодая цыганка пристает к русскому Будулаю: «Дай, красавчик, руку», у Будулая, который цыган, строго требует милиционер: «Предъяви документы на свои ордена». Между тем паромы уже вот-вот встретятся и разойдутся в разные стороны. Молодая цыганка уговаривает русского Будулая: «Пойдем вместе с нами, ты вполне за цыгана сойдешь». Но он отвечает: «Мне еще кузнечному делу научиться надо». – «Ну хорошо, – говорит она, – давай вместе подумаем. Ты свою свадьбу на год отложи, а я свою с рыжим цыганом тоже отложу». А тот Будулай, который с орденами, отвечает милиционеру: «Отстань! Если тебе нужны мои документы, то ищи их в блиндаже на острове».

Две красные рубашки уже проплывают мимо друг друга так близко, что до последнего слова слышно, как люди говорят на обоих паромах по-цыгански и по-русски:

– Теперь надо в Казахстан подаваться. Там еще есть кони.

– Думали, после войны спокойно заживем, а она как сдвинула людей с места, так и кружатся по земле. Кто ищет мать, кто мужа, а кто и самого себя никак не может найти.

Два красных пятна, наплывая одно на другое посредине Дона, превращаются в одно сплошное и опять расходятся каждый к своему берегу. «Подожди! – кричит Будулай одному и другому. – Подожди!»

– За кем это ты гоняешься? – насмешливо спрашивает над ним голос Михаила Солдатова.

Открыв глаза, Будулай вдруг садится на диване, приближая лицо к Михаилу, и совсем отчетливо спрашивает у него:

– А на Дону много островов?

Зрачки у него блестят. Михаилу не нравится этот тревожный, тяжелый блеск.

– Почти у каждой станицы, – с удивлением отвечает он. – А какой тебе нужен?

– В сорок втором году, – медленно говорит Будулай, – когда мы отходили за Дон, наш взвод с острова у станицы…

– Раздорской? – подсказывает Михаил.

Будулай проводит ладонью по лбу, как будто смахивая паутину.

– Я тогда не успел узнать.

– Там недалеко цыганку танк раздавил, – осторожно напоминает Михаил.

Но Будулай отчужденно взглядывает на него.

– Ты меня перебил. – Он снова проводит ладонью по лбу.

– Ты говорил, что ваш взвод…

– Да, – обрадованно подхватывает Будулай, – переправу племенных табунов через Дон прикрывал. Три дня мы под минометным и пулеметным огнем все склоны держали. – Голос у него становится виноватым. – Но из всего взвода только мне одному удалось выплыть. Какая-то умная лошадь, когда меня ранило, ко мне подвернула.

Михаил решается повторить:

– После войны у станицы Раздорской цыганская могила была.

– Я там никогда не был, – спокойно отвечает Будулай. При этом ничто не вздрагивает у него в изможденном болезнью лице. Глаза смотрят на Михаила как сквозь стеклянную пленку. Михаил сам ужасается своей догадке: он, кажется, помнит только то, что было с ним на войне.

– Что-то твоего Егора давно не видать? – осведомлялась Макарьевна у Шелоро. – Опять где-нибудь рыщет?

– Нет, он теперь на отделении. При табуне, – отвечала Шелоро.

– И не проведывает тебя. Вот уже третья неделя проходит. Смотри, как бы он там себе тоже какую-нибудь казачку не завел.

Шелоро уверенно улыбалась:

– Пускай, бабушка, заводит. Надо с голодными делиться.

– Зря ты так надеешься на него. Как будто он хуже других мужчин.

Шелоро продолжала улыбаться. Сама мысль, что с ее Егором может случиться что-нибудь подобное, тешила ее.

– Заведет по этому холодному времени, так, значит, меньше в своем вагончике на отделении кизяков сожгет.

Макарьевна обижалась:

– Ты что же, в нашей местности считаешь себя красавицей из всех?

Шелоро поводила плечами:

– Напрасно вы, бабушка, беспокоитесь. Как будто у нас с вами никаких других дел нет.

– Странные вы, цыгане, люди. Ему можно тебя к каждому пеньку ревновать, а ты не имеешь права.

И на это у Шелоро был ответ:

– Ревнует – значит любит.

Но не такая была Макарьевна, чтобы ее могли удовлетворить такие ответы. Сдав дежурство Шелоро, она по пути домой наведалась к своей племяннице, которая работала кухаркой на том же самом отделении, где и Егор помощником табунщика, и на другой день, едва появившись на пороге, сообщила Шелоро:

– Вот и нет твоего Егора на отделении. Все это прошлогодняя брехня.

– А где же он? – спокойно спросила Шелоро.

Ее тон окончательно вывел Макарьевну из себя.

– Это тебе лучше знать. Я ему не жена. На три дня, говорят, договорился со своим подменщиком. И цыганских коней своих с собой из табуна забрал.

Только на короткое мгновение смутилась при этих словах Шелоро.

– Значит, так нужно было.

– Дикий вы, цыгане, народ. И живете как-то промеж себя не по-людски. Вместе и врозь. Ни он у тебя не интересуется, куда ты можешь из дому на целые недели пропадать, ни ты не беспокоишься, куда твой Егор бесплатную командировку взял.

– Не дикие, бабушка, а вольные, – поправила ее Шелоро. – Это я по картам могу какому-нибудь глупому и слабому человеку набрехать, а между собой мы не брешем. Какая же после этого будет семейная жизнь, если мы друг дружке не будем верить?

– Тогда и ему не след тебя ревновать.

– Это совсем другое дело. На то он и мужчина.

Макарьевна не успокаивалась:

– А что, если твой Егор за это время уже успел в тюрьму попасть?

У Шелоро только чуть дрогнули брови.

– Не стращайте меня, бабушка. Над тюрьмой тоже крыша есть. Пусть ее кто-нибудь другой боится.

Но если бы Макарьевна была понаблюдательней, она заметила бы, что все-таки этот разговор не прошел бесследно для Шелоро. Вплоть до своего ухода с дежурства она не проронила больше ни слова. Быстро сложила в свою большую