Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

Château de Montaigne, замок Мишеля де Монтеня, — часть усадьбы, расположенной на границе Перигор и Бордо в небольшой коммуне в Сен-Мишель-де-Монтень (департамент Дордонь во Франции).

Строение возникло в XIV веке и в эпоху Возрождения было семейной резиденцией мыслителя Мишеля де Монтеня.

В знаменитой башне на третьем этаже ютились в небольшом пространстве библиотека и кабинет. Здесь Монтень на протяжении многих лет работал над книгой раздумий «Опыты».

Фрагменты кабинета и библиотеки Монтеня

Фрагмент 4. О добродушии, лени и эгоизме

«…он (отец. — В.Р.), — писал Монтень, — вел себя весьма мудро. Делая вид, что ему ничего не известно, он еще больше разжигал во мне страсть к поглощению книг, позволяя лакомиться ими только украдкой и мягко понуждая меня выполнять обязательные уроки. Ибо главные качества, которыми, по мнению отца, должны были обладать те, кому он поручил мое воспитание, были добродушие и мягкость характера. Да и в моем характере не было никаких пороков, кроме медлительности и лени» (Кн. 1, 165).

Далее следовала мысль, которая особенно волновала Толстого в молодости в период самоанализа своих поступков, и он подчеркнул ее:

«Опасаться надо было не того, что я сделаю что-нибудь плохое, а того, что я ничего не буду делать». (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

Продолжая себя бичевать, Монтень писал:

«Ничто не предвещало, что я буду злым, но всё — что я буду бесполезным. Можно было предвидеть, что мне будет свойственна любовь к безделью, но не любовь к дурному. Я вижу, что так оно и случилось. Жалобы, которыми мне протрубили все уши, таковы» (Кн. 1, 165).

Далее раскрывалась суть жалоб. Она-то и привлекла особое внимание Толстого, ибо сам он не раз оказывался в подобной ситуации, потому, видимо, и подчеркнул нелицеприятный отзыв о Монтене, вложенный автором «Опытов» в уста окружающих его людей:

«Он ленив; равнодушен к обязанностям, налагаемым дружбой и родством, а также к общественным; слишком занят собой» (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

Фрагмент 5. О свободе выбора и силе душевного сопротивления

Толстой также подчеркнул мысль о противостоянии Монтеня тем, кто требователен к другим, но снисходителен к себе:

«Но некоторые несправедливо требуют от меня, чтобы я делал то, чего я не обязан делать, и притом гораздо настойчивее, чем требуют от себя того, что они обязаны делать» (1802, 1, 197 / Кн. 1, 165).

И отчеркнул фрагмент текста, в котором Монтень без ложной скромности указал на сильные движения души, присутствие «ясного взгляда на окружающее», мужество и стойкость в противостоянии силе и принуждению:

В то же время душа моя сама по себе вовсе не лишена была сильных движений, а также отчетливого и ясного взгляда на окружающее, которое она достаточно хорошо понимала и оценивала в одиночестве, ни с кем не общаясь. И среди прочего я, действительно, думаю, что она неспособна была бы склониться перед силою и

Когда Толстой против Монтеня

При всех симпатиях к Монтеню как мыслителю и писателю Толстой не скрывал своего неприятия ряда его идей и жизненных установок, а иногда целиком отрицал содержание некоторых глав в целом.

Восстание Разума против «осведомленности»

Л. Н. Толстой. 1885

На полях возле двух первых абзацев главы «Безумно судить, что истинно и что ложно, на основании нашей осведомленности» рукою Льва Толстого была сделана запись: Всё по заказу и очень плохо (1802, 1, 199 / Кн. 1, 167).

Почему «очень плохо» — объяснить можно, правда, с оговорками. Сложнее понять другое утверждение Толстого — «Всё по заказу».

Осведомленность (наличие сведений, знаний о чем-нибудь) далеко не всегда предполагает разумное обоснование сообщаемого содержания. В суждениях об истинном и ложном она, безусловно, важна, но не может выступать гарантом истинности и полной достоверности. В ней всегда может найтись лазейка для субъективного восприятия и субъективной оценки факта или события. Монтень понимал это и потому изначально в названии главы указал на невозможность строить те или иные доказательства на основе «осведомленности».

Казалось бы, мысль Монтеня ясна и не требует опровержения. И Толстой выступил с резкой оценкой не мысли, закрепленной в названии главы, а против той логики, которую развернул Монтень в процессе раскрытия основного тезиса.

В чем же суть этой логики?

Монтень исходил из убеждения, что «чем душа мягче и чем менее способна оказывать сопротивление, тем легче в ней запечатлеть что бы то ни было». Более определенно эта мысль прозвучала в цитируемом Монтенем латинском афоризме: «Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддается воздействию очевидности» (Кн. 1, 167).

Душа и дух человека оказываются во власти действительности — от мифологических влияний и слухов до реальных событий, далеко не всегда достоверных. Монтень считал, что «менее стойкая душа» склонна сгибаться «под тяжестью первого обращенного к ней убеждения». Здесь и вера в привидения, предсказания будущего, чары колдовства, наваждения магов, ворожба колдуний… От всего этого Монтеня «охватывало сострадание к бедному народу, напичканному этими бреднями», но с годами, по признанию Монтеня, разум «научил» его быть осторожным в осуждении «чего бы то ни было» с точки зрения «ложного и невозможного».

Разум научил

«знать границы и пределы воли Господней и могущества матери нашей природы <…> нет на свете большего безумия, чем мерить их мерой наших способностей и нашей осведомленности» (Кн. 1, 167).

Лев Толстой тоже считал, что способности человека ограничены, ему недоступны границы и пределы воли Бога, скрыто от него и могущество природы. Родство Монтеня и Толстого в понимании онтологических проблем очевидно. Но на этом сходство и заканчивается. Далее последовали расхождения.

Монтень, как ревностный католик (о своеобразии его скептицизма речь пойдет в другой части работы), отделял слухи невежественной толпы от историй о чудесах, рассказанных Св. Августином. Последние трогали его и не вызывали сомнения в подлинности. Доказательством этой подлинности была личность самого Св. Августина и двух святых епископов.

«В чем же могли бы мы предъявить обвинение и ему и святым епископам Аврелию и Максимину, на которых он ссылается как на свидетелей? — вопрошал Монтень читателя. — В невежестве, глупости, легковерии? Или даже в злом