История Консульства и Империи. Книга II. Империя. Том 4. Часть 1 - Луи Адольф Тьер

Перейдя через Юру и обойдя наши оборонительные укрепления, он намеревался выдвинуть 160 тысяч человек из бывшей Богемской армии через Франш-Конте и расположиться на холмах Бургундии и Шампани, откуда текут к Парижу Сена, Об и Марна. Бывшая Силезская армия под командованием Блюхера, составлявшая 60 тысяч человек, переходила в ту минуту через Рейн в Майнце и намеревалась выдвинуться между нашими крепостями, предоставляя заботу блокировать их войскам, оставшимся в тылах. Обе армии вторжения должны были объединиться в верховьях Марны, между Шомоном и Лангром, и затем передвинуться единой массой в угол, образуемый Марной и Сеной.

Первого января 1814 года Блюхер перешел через Рейн в Мангейме, Майнце и Кобленце, встретив не больше сопротивления, чем армия Шварценберга в Юре, и неприкосновенность французской территории была нарушена сразу во всех пунктах.

В действительности, при имевшемся состоянии сил, Франции было весьма трудно оказать какое-либо сопротивление такой массе вторгшихся врагов. У границы в Юре, где вторжение стало неожиданным, не было никаких войсковых соединений; Мортье со Старой гвардией, поначалу направленный в Бельгию, только возвращался форсированными маршами с севера на восток через Реймс, Шомон и Лангр. На границе Эльзаса маршал Виктор со 2-м пехотным и 5-м кавалерийским корпусами находился в Страсбурге, где едва успел предоставить недолгий отдых войскам и зачислить в них небольшое количество новобранцев. Его корпус насчитывал не более 8–9 тысяч полувооруженных и полуодетых пехотинцев. Перемещение сборных пунктов к Парижу во многом усилило трудности набора войск. Однако в 5-м кавалерийском корпусе Виктор располагал 4 тысячами старых испанских драгун, несравненных конников, настроенных против врага самым решительным образом. При виде неприятеля, дебушировавшего через Базель, Бельфор и Безансон, маршал поостерегся выдвигаться ему навстречу от Кольмара к Базелю, а напротив, отошел и занял позицию на Вогезском хребте, оставив в Страсбурге с запасом провианта 8 тысяч конскриптов и национальных гвардейцев под началом генерала Брусье. Храбрый маршал был очевидным образом растерян, однако его прекрасная кавалерия обрушивалась на русские и баварские эскадроны, опрокидывала и рубила их саблями.

При известии о переходе неприятеля через Рейн у Майнца, произошедшем 1 января, Мармон с 6-м пехотным и 1-м кавалерийским корпусами отступил, оставив в Майнце 4-й корпус под началом Морана, сократившийся из-за тифа с 24 до 11 тысяч человек. По дороге он подобрал дивизию Дюрютта, отправлявшуюся на Кобленц и отделенную от Майнца, куда она не смогла вернуться. Первой мыслью Мармона было двигаться в Эльзас на помощь Виктору. Но когда он увидел, что Эльзас захвачен неприятелем и почти оставлен нашими войсками, уже достигшими вершин Вогезов, он расположился на обратных склонах этих гор, то есть на Сааре и Мозеле, дабы осуществить соединение с Виктором в Меце, Нанси или Люневиле. Он также столкнулся с большими трудностями в пополнении своего корпуса из-за недостатка времени и перемещения сборных пунктов. Его войско насчитывало около 10 тысяч пехотинцев и 3 тысячи конников, составлявших 1-й кавалерийский корпус, и ему пришлось еще больше ослабить себя, оставив несколько подразделений в Меце и Тьонвиле.

Ней располагал двумя дивизиями Молодой гвардии, которые концентрировал в Эпинале.

Итак, неприятель вторгся в Эльзас, Лотарингию и Франш-Конте. Союзники всюду обещали щадить население и поначалу держали слово из страха вызвать волнения. В деревнях царил ужас. Крестьяне Лотарингии, Эльзаса и Франш-Конте, весьма воинственные по характеру и по традиции, охотно подняли бы мятеж против врага, если бы имели оружие и какие-нибудь войсковые корпуса для поддержки. Но ружей им недоставало так же, как и всем жителям Франции, а быстрое отступление маршалов обескураживало их. Они покорялись неприятелю с отчаянием в душе.

Отступление войск сопровождалось достойным не меньшего сожаления уходом главных чиновников. После долгих обсуждений правительство приказало префектам, супрефектам и прочим представителям властей отступать вместе с войсками, дабы обременить неприятеля созданием администрации в захваченных провинциях. Решение было вызвано воспоминанием о том, какие трудности испытывали сами французы в завоеванных странах в случае исчезновения местных властей. Возможно, так и имело бы смысл действовать в стране, где нет партий, враждебных правительству, готовых поднять мятеж при приближении вражеских войск. К несчастью, во Франции, где после двадцати пяти лет революции осталось множество партий, которых не мог более сдерживать побежденный Наполеон, отсутствие властей имело весьма неприятные последствия. Оставшись без надзора префектов и полиции, его противники помогали неприятелю учреждать враждебные режиму администрации и даже готовились к провозглашению Бурбонов. Подобная картина редко встречалась в деревнях, наиболее сильно страдавших от вторжения, однако в городах, где общественное мнение было более переменчивым, а невзгоды вторжения почти не ощущались, разражались порой самые опасные манифестации, в которые вносили вклад не только роялисты, но и население, уставшее от деспотизма и войны. Так, в довершение всех бед, Франция не смогла повторить благородный пример патриотизма, который подала в 1792 году, и не самой малой виной императорского режима стало то, что она явилась перед вторгшимися врагами обессилевшей и разделенной.

Наши армейские корпуса отступали, оставляя за спиной беззащитных и разоренных крестьян и отчаявшихся городских жителей, чутко прислушивавшихся к посулам коалиции, которая представляла себя не завоевательницей, а освободительницей. Прискорбная картина дополнялась тем обстоятельством, что речам городского населения нередко вторили и славные солдаты, уставшие от невзгод и униженные непрерывным отступлением. Старые солдаты не дезертировали, но конскрипты без зазрения совести покидали ряды, и маршалы Виктор и Мармон уже потеряли таким образом несколько тысяч человек.

Положение становилось крайне опасным, особенно если подумать, что после письма Меттерниха от 10 декабря, в котором он подтверждал получение ноты от 2 декабря и обещал сообщить о ней членам коалиции, французское правительство не получило более ни одного сообщения. Молчание союзников в соединении с наступлением их армий, по-видимому, указывало, что они уже не думают о переговорах и заняты только довершением нашего уничтожения.

Как ни был активен Наполеон, он успевал собрать силы для сопротивления только к тому времени, когда будет уже захвачена значительная часть территории, и ему приходилось мириться с оккупацией наиболее богатых провинций, терпеть мятежные демонстрации в оккупированных городах и публичное провозглашение имени Бурбонов. Перемирие, даже на самых жестких условиях, стало бы для него в подобном положении счастьем среди великого несчастья, ибо остановило бы армии вторжения, и даже если бы ему не удалось договориться с державами коалиции, он мог бы выиграть еще два месяца, столь необходимых для создания средств обороны. Наполеон был слишком проницателен, чтобы верить, что враги, которых не остановили ни усталость, ни суровая зима, приостановят движение ради простых переговоров. Он даже был убежден, что они отказались от мысли о переговорах и хотят заключить мир только в Париже. Однако попытка