Маленков. Несостоявшийся вождь СССР - Рудольф Константинович Баландин

В этом вопросе мы с отцом сильно расходились во мнениях. Я-то как раз считал, что наш народ уже выстрадал право на полную правду о нашем прошлом и настоящем. Помню, как однажды в горячей полемике с отцом я задал ему вопрос: «Почему ты отдал власть без борьбы, почему не обратился к народу?». Отец посмотрел на меня, как на несмышлёныша: мол, тебе, беспартийному, не уразуметь, что такое партийная дисциплина, что такое историческая реальность».

КОММЕНТАРИЙ. Отец был прав, стараясь вразумить сына-несмышлёныша. Дело, конечно, не в партийной дисциплине. Так рассуждает о демократии, правде и народе человек, привыкший служить «по научной части», не знающий жизнь природы, народа и государства, поверхностно знакомый с историей Отечества, одурманенный буржуазной пропагандой. В том и беда значительной части самодовольных интеллектуалов, которые твердят, как заученный урок, внедрённый в сознание «комплекс демократических идей». Жизнь опровергает их надуманные, недодуманные, а то и просто нелепые или даже лживые суждения.

«Думаю, читателям интересно будет узнать и об отношении Маленкова к церкви и вообще к религии. Я знал, что в конце сороковых годов, когда Сталин решил ликвидировать патриаршество, отец сумел убедить его не делать этого. Каким образом, — не знаю, но, должно быть, со временем обнаружатся документы, которые помогут осветить этот эпизод. Уважительное отношение к церкви, насколько я понимаю, не противоречило державным представлениям отца.

Одной из коренных установок отца было утверждение, которое он любил повторять: «Хорошо то, что объединяет людей, и плохо то, что их разъединяет». В религии отец видел больше начал объединяющих, чем разъединяющих. Тут мы были друг с другом полностью согласны, а вот дальше у нас начинались расхождения и споры. В результате озарения для меня стало очевидным существование некоего Высшего Мирового Разума, предопределяющего всё и вся во Вселенной. А затем, в размышлениях над этим вопросом, пришел к выводу, что существование этого всеобщего разумного начала во Вселенной можно без всяких логических натяжек назвать Богом, в том смысле, как понимают христиане».

КОММЕНТАРИЙ. Изучая документы, касающиеся отношения советской власти к религии, приходишь к выводу: если Ленин был воинствующим атеистом, то Сталин таковым не был. Он постарался отменить секретные партийные указания о гонениях на Православную Церковь. И не Г.М. Маленкову, ясное дело, в этом вопросе учить Сталина, который был старше, образованней, умней и несравненно лучше знакомым с христианством, чем он.

Хотелось бы посоветовать Андрею Георгиевичу и всем, кто разделяет высказанные им взгляды на Высший Мировой Разум и предопределение, подумать о свободе воли человека, почитать соответствующую литературу (например, труды Джордано Бруно). Озарением подобные мысли не следовало бы называть, ибо они постоянно и многократно повторяются у нас за последние десятилнтия.

«В пору, когда мы с отцом работали над статьёй: «О всеобщности принципа: жизнь противостоит гравитации», у нас нередко возникали разговоры о том, что сугубо физикалистская картина мира (иными словами: в полном согласии с известными нам физическими законами) недостаточна для объяснения многих феноменов живой и неживой материи… Как выяснилось, отец в целом разделял мою веру в наличие Мирового Разума. Словом, мировоззрение Георгия Максимилиановича в этой области я бы назвал мировоззрением верующего вольнодумца, т. е. он верил в бога, и не считал, что кто-либо из людей может претендовать на владение истиной в последней инстанции.

На всё, что касалось Ленина в наших разговорах, было наложено табу. Но означало ли это, что и в потаенных мыслях отца ленинская фигура была столь же непререкаемой? Взять хотя бы благополучно дожившее до первых лет перестройки идеологическое заклинание о «возвращении к ленинским нормам». Ведь не мог же не видеть Георгий Максимилианович, что к ним «возвращались» едва ли не при каждой очередной смене генсека. Конечно же, видел да к тому же, уверен, и знал об этих «нормах» куда больше, чем все мы в те годы. Так, может быть, и здесь работала та же непререкаемая установка — надо созреть до осознания. И не здесь ли, кстати, кроется один из возможных ответов на вопрос, почему отец не оставил мемуаров? Писать без какой-либо утайки обо всем, что пережито, — время не пришло, а писать с купюрами и подтасовками — лишь увеличивать количество лжи на Земле…

В связи с этими своими размышлениями, расскажу об эпизоде, который в свое время глубоко меня потряс и остался со мной на всю жизнь. За неделю до смерти отца я, брат и сестра собрались вместе, чтобы поздравить его с днём рождения. Было это 7 января 1988 года, в светлый праздник Рождества Христова. Словно по какому-то наитию я в нашей беседе с отцом упомянул о яростном непримиримом отношении Ленина к религии. Возникла тягостная пауза, и тогда я не нашел ничего лучшего, как усугубить неловкую ситуацию вопросом: «Как считаешь, отец, — не величайшая ли это ошибка?» Снова тягостная пауза, а затем последовал короткий ответ: «Да, считаю так». Эти слова прозвучали как нелёгкое, но необходимое признание. И у меня словно камень с души свалился.

Сейчас, вспоминая об этом, задаюсь новыми вопросами: как воспринял бы отец опубликованные недавно архивные документы (в том числе поистине страшное письмо Ленина «Об ограблении церквей во имя голодающих Поволжья»), которые окончательно разрушили десятилетиями насаждавшееся представление о непогрешимости вождя революции? Явились бы они для него неожиданным и сокрушительным ударом? Или трагически подтвердили бы потаённый ход его раздумий о сути ленинского большевизма? И не подвели бы отца к мысли о том, что народ уже должен знать всё обо всём. Я лично уверен, что это так бы и было».

КОММЕНТАРИЙ. Не знаю, кто верил в «непогрешимость вождя революции», но даже Сталин, высоко его чтивший, в ряде случаев не соглашался с ним. В частности, по вопросам мировой революции, борьбы с религией и «великодержавным шовинизмом великороссов». Другое дело, что он не считал нужным подчёркивать разногласия. А в пользу голодающим Поволжья церковь могла бы и сама выделить средства.

«И ещё три разговора с отцом, которые помогут высветить его сложную и, по-моему, очень цельную личность. Произошли они в разное время, но по своей внутренней логике слились для меня в один. Да к тому же, если быть точным, это были не столько разговоры, сколько обычные для Георгия Максимилиановича реплики без каких-либо комментариев. По неписаному между нами правилу предполагалось, что их я должен осознать сам…

Как-то отец протянул мне страничку со своими записями и сказал: «Прочти на досуге». Естественно, досуга я ждать не стал и прочёл сразу же, как отец вышел из комнаты: «Скоро 300 лет со дня открытия Ньютоном всемирного закона тяготения. Я думаю,