Знакомьтесь, литература! От Античности до Шекспира - Константин Александрович Образцов

своей — это торжество жизни над смертью. Раблезианское необузданное обжорство, так характерное для народной культуры всех времен, есть как раз отражение стремления до предела, впрок, напитать эту жизнь. Разрушение и осмеяние, символическая карнавальная смерть неразрывно связаны с обновлением и возрождением. Бахтин отмечает, что «образы материально-телесного низа», все эти бесконечные испражнения и мочеиспускания, связаны и с оплодотворяющими и производительными органами:

«Телесный низ, зона производительных органов, — оплодотворяющий и рождающий низ. Поэтому и в образах мочи и кала сохраняется существенная связь с рождением, плодородием, обновлением, благополучием <…> Образы мочи и кала амбивалентны, как и все образы материально-телесного низа: они одновременно и снижают-умерщвляют и возрождают-обновляют, они и благословенны, и унизительны, в них неразрывно сплетены смерть с рождением, родовой акт с агонией».

Рождение через смерть является одной из древнейших тем аграрной культуры: зерно, умирая в земле, возрождается новой, питающей жизнью; мертвое тело удобряет собой почву для нового урожая; вся природа ежегодно проходит цикл от смерти к плодоносящему возрождению, и даже боги воскресают, обновляясь и совершенствуясь после смерти.

В этом контексте в поливании мочой и киданием фекалиями есть не только унижение, но пожелание возрождения, а в житейском «пошел ты в ж*пу» — благое напутствие пойти, а потом вернуться оттуда обновленным.

Карнавал в романе Рабле, как любая революция, заряжен избыточной разрушающей силой, необходимой для демонтажа устоявшихся культурных и социальных конструкций. Главной целью этого разрушения является официальная церковь, о сути которой Рабле было известно не понаслышке, и антиклерикальных пассажей в романе ничуть не меньше, чем буйных пиршеств, разнузданных драк и потоков мочи. С того самого момента, как Гаргантюа самым непочтительным образом сорвал колокола с башен собора Парижской Богоматери и повесил их на шею своей кобыле, как бубенцы, Рабле при любой возможности высказывается о церкви, священниках, а особенно — о монастырях и монахах.

«Если вам понятно, отчего все в доме смеются над обезьяной и дразнят ее, то вам легко будет понять и другое: отчего все, и старые, и молодые, чуждаются монахов. Обезьяна не сторожит дома в отличие от собаки, не тащит плуга в отличие от вола, не дает ни молока, ни шерсти в отличие от овцы, не возит тяжестей в отличие от коня. Она только всюду гадит и все портит, за что и получает от всех насмешки да колотушки. Равным образом монах не пашет землю в отличие от крестьянина, не охраняет отечество в отличие от воина, не лечит больных в отличие от врача, не проповедует и не просвещает народ в отличие от хорошего проповедника и наставника, не доставляет полезных и необходимых государству предметов в отличие от купца. Вот почему все над монахами глумятся и все их презирают.

— Да, но они молятся за нас, — вставил Грангузье.

— Какое там! — молвил Гаргантюа. — Они только терзают слух окрестных жителей дилиньбомканьем своих колоколов. Они вам без всякого смысла и толка пробормочут уйму житий и псалмов, прочтут бесчисленное множество раз „Pater noster“ вперемежку с бесконечными „Ave Maria“ и при этом сами не понимают, что такое они читают, — по-моему, это насмешка над Богом, а не молитва. Дай Бог, если они молятся в это время за нас, а не думают о своих хлебцах да жирных супах».

Помимо церкви, достается и косным магистрам университета Сорбонны, бывшем во времена Рабле оплотом консерватизма, и карикатурным монархам, с которыми воюют Гаргантюа и его сын Пантагрюэль. Над ними смеются, их лупят совсем как карнавальных шутов, специально для этого ряженых в королей и епископов. Бахтин отмечает одну интересную черту всех представителей старого мира, которых Рабле так безжалостно высмеивает и уничтожает: они невероятно серьезны — совсем как те власти, что с окаменевшими в важной значительности лицами смотрят на идущие мимо колонны людей, несущих портреты и транспаранты и не могут себе представить, что эти самые люди, сейчас кричащие им раскатистое «ура!», через час будут рассказывать о них непристойные анекдоты.

Сцена из «Пантагрюэля» Рабле, в которой главные герои идут рука об руку по Парижу. Художник: Феликс Бракмон. 1854–1855 гг.

«Господствующая власть и господствующая правда не видят себя в зеркале времени, поэтому они не видят и своих начал, границ и концов, не видят своего старого и смешного лица, комического характера своих претензий на вечность и неотменность. И представители старой власти и старой правды с самым серьезным видом и в серьезных тонах доигрывают свою роль в то время, как зрители уже давно смеются. Они продолжают говорить серьезным, величественным, устрашающим, грозным тоном царей или глашатаев „вечных истин“, не замечая, что время уже сделало этот тон смешным в их устах и превратило старую власть и правду в карнавальное масленичное чучело, в смешное страшилище, которое народ со смехом терзает на площади».

Самая большая ошибка при разрушении прошлого — отсутствие образа будущего. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим…», — через триста лет после Франсуа Рабле написал его соотечественник, поэт-анархист Эжен Потье, создав самый известный революционный гимн. Однако одно лишь «кто бы ничем — тот станет всем» — слишком скромная характеристика этого самого нового мира.

У мэтра Рабле, который оформил в роман стихию народного буйства и направил ее на деконструкцию традиционной культуры, есть видение будущего, причем заглянул он в него куда дальше, а разглядел там куда больше, чем его современник Нострадамус.

В финале первой книги Гаргантюа в качестве благодарности брату Жану, так ловко перебившему врагов и защитившему королевские виноградники, предлагает построить собственный монастырь. Он называется Телемская обитель, и ее описание — один из немногих эпизодов книги, где исчезает балаганный тон повествования, и Рабле делается почти серьезен. Телемская обитель — его модель идеального общественного устройства, и строить ее он начинает от противного старому «миру насилья». Прежде всего, вокруг Телемской обители не будет стен, ибо «за стеной не лучше, чем в застенке»; эта метафора, данная здесь легко, впроброс, определяет выбор между свободой и безопасностью, — вопрос, который современен самой человеческой цивилизации. «Как за каменной стеной» — это в крепости или в тюрьме? И нужна ли эта каменная стена вообще?

Как антитеза монастырским правилам строится и основа устава Телема:

«В монастырях все размерено, рассчитано и расписано по часам, именно поэтому мы постановим, чтобы там не было ни часов, ни циферблатов, — все дела будут делаться по мере