Восточный деспотизм. Сравнительное исследование тотальной власти - Карл Август Виттфогель

он возглавлял, с самого начала плохо походил на протосоциалистическое управление, которое предвидел Маркс или он сам до Октябрьской революции, он продолжал придерживаться своих прежних убеждений. Так, хотя ради сохранения своей власти он предал свои социалистические принципы, нет сомнений, что его мучили угрызения совести. И можно не сомневаться, что ему было не по себе, когда он изменил своим азиатским взглядам.

В книге «Государство и революция» Ленин опосредованно признал существование восточного деспотизма или «варварской» системы гнета и эксплуатации, употребив поясняющую фразу «во время периода цивилизации» в своей работе о государстве, основанном на частной собственности. Эта фраза не способствовала тому, чтобы исправить вводящее в заблуждение влияние его основного тезиса, но она показала, что он понимает, какой «грех по отношению к науке» он совершил.

В своей лекции «О государстве» Ленин использовал термин «крепостничество» там, где Энгельс употреблял слово «феодализм». И Ленин закончил дискуссию на эту тему такими словами: «Это было крепостническое государство, которое в России, например, или в совершенно отсталых азиатских странах, где крепостничество в другой форме господствует и в наши дни, не было ни республикой, ни монархией». Очевидно, Ленин знал, что «азиатские страны» имеют особую форму крепостничества. И он по-прежнему различал «полностью» отсталые азиатские страны и другие (полуотсталые, полу азиатские), среди которых находилась и Россия. И снова он сделал большие допущения, но, опять же, замаскировал их столь хитро, что выявить их было практически невозможно.

С точки зрения ленинских предпосылок захват большевиками власти осенью 1917 года почти не имел шансов сойти за протосоциалистическое или социалистическое явление. Ибо, по мнению Ленина, только внутренние, относительные гарантии, предоставляемые государством типа коммуны (отсутствие бюрократии, полиции и постоянной армии), могли воспрепятствовать восстановлению прежнего режима, которого так боялся Ленин, при условии что новый режим получит поддержку благодаря революции в некоторых индустриально развитых странах Запада. Поэтому он так радовался, когда в Германии в ноябре 1918 года произошла революция.

Однако убийство двух немецких коммунистических лидеров, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, 15 января 1919 года продемонстрировало, что революционные силы Запада слабы. Ленин, надеявшийся на поддержку этих сил, был потрясен до глубины души. Пять дней спустя, в своей речи перед Вторым Всесоюзным съездом профсоюзов, он дал оценку достижениям большевистского переворота. Французская революция, заявил он, в своей чистой форме продолжалась всего один год, но успела сделать очень много. Большевистская же революция за этот срок сделала гораздо больше. Однако эта бессвязная речь не смогла скрыть страх Ленина, который опасался, что большевистская революция, как и Французская до нее, движется к реставрации.

Мы не знаем точно, какую реставрацию имел в виду Ленин, но нам известно, что 21 апреля 1921 года, сразу после Кронштадтского восстания, он подчеркнул антисоциалистическую и антипролетарскую опасность, которая была заложена в советской бюрократии. Эта бюрократия не имела буржуазной силы, но обладала кое-чем похуже ее. Сравнение социальных порядков, произведенное Лениным, свидетельствует о том, что он имел в виду: «Социализм лучше капитализма, но капитализм лучше Средневековья, мелкого производства и бюрократии, связанной с рассеянным характером мелких производителей»[136].

Заявление Ленина может удивить тех, кто не был знаком с марксистским определением восточного деспотизма. Но человек посвященный вспомнит о заявлениях Маркса и Энгельса о том, что самодостаточные, рассеянные и изолированные друг от друга сельские сообщества образуют прочную естественную базу для восточного деспотизма. Они же вспомнят ленинское высказывание, сделанное в 1914 году, о том, что «незначительное развитие производства предметов потребления стало экономической причиной огромной живучести азиатского деспотизма».

Через несколько абзацев и словно для того, чтобы рассеять все сомнения в том, к чему он клонит, Ленин пошел еще дальше в характеристике новой, уже советской бюрократии. На свой вопрос: «Каковы экономические корни бюрократии?» – он ответил: «Есть два главных корня: с одной стороны, развитые потребности буржуазии в бюрократическом аппарате, и в первую очередь в военном аппарате, а после этого – в юридическом… Этого у нас нет. Наша бюрократия имеет иной экономический корень: это фрагментарный и рассеянный характер мелкого производителя, его нищета, отсутствие культуры, отсутствие дорог, безграмотность, отсутствие обмена между сельским хозяйством и промышленностью, отсутствие связей и взаимоотношений между ними».

Ленин не назвал явления, которые он описывал. Однако факторы, которые он перечислил, породили рассеяние и изоляцию деревень, находившихся под управлением нового режима. Несомненно, используя эзопов язык, Ленин выражал свои опасения о том, что азиатская реставрация уже началась и рождается новый тип восточного деспотизма.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что в конце своей политической карьеры Ленин несколько раз назвал российское институционное наследие «бюрократическим» и «азиатским». Он отметил, что российского общества еще нет по причине полуазиатского «отсутствия культуры». Он противопоставлял «азиатский» способ торговли, принятый у русских крестьян, «европейскому». И он подверг советский режим критике за то, что он не способен развиваться «без крайне грубых типов добуржуазной культуры, то есть бюрократической или крепостной культуры. А такую культуру никак нельзя назвать феодальной». Незадолго до удара, из-за которого он навсегда был вынужден оставить политическую деятельность, Ленин пришел к тому, что назвал советский государственный аппарат «по большей части остатком старого… он лишь слегка подкрашен на поверхности».

И.В. Сталин

Подобно первому римскому императору Августу, отец-основатель Советского Союза Ленин на словах придерживался тех самых принципов, которые своими делами уничтожал. Но слова тоже имели свою историю, и в условиях режима, который втискивал свои идеи в жесткие рамки, от слов официальных авторов доктрин отмахнуться было не так-то легко. Не случайно, что в СССР аргументы в защиту идеи азиатского общества выдвигались совершенно открыто, пока «субъективные социалисты» (члены старой гвардии большевиков) публично выступали против роста новой тотальной бюрократии. И совсем не случайно, что Сталин, который развил первоначальную идею ленинского аппаратного государства, унаследовал и ленинскую готовность уничтожать неудобную истину, даже если она прописана в трудах Маркса, Энгельса и самого Ленина.

Возражения старой гвардии

В 1925 году Рязанов, возглавлявший в ту пору Институт Маркса и Энгельса, опубликовал статью «Маркс об Индии и Китае», в которой связал идеи Маркса об азиатском обществе с азиатским способом производства. В том же самом году экономист Варга заявил, что контролируемые правительством продуктивные и защитные водные сооружения составляли основу китайского общества и что правящий класс Китая составляли ученые администраторы, а вовсе не представители частной собственности вроде землевладельцев. В 1928 году «Программа Коммунистического интернационала», проект которой был составлен под руководством Бухарина, нашла в экономике колониальных и полуколониальных стран «феодальные отношения Средневековья», а также преобладание азиатского способа производства. Варга в своей статье в журнале «Большевик», теоретическом