Этюды об Эйзенштейне и Пушкине - Наум Ихильевич Клейман

сердцем прежних дней»;

• в столичной гостиной отразились «полка книг» провинциальной барышни, «дикий сад» с аллеей и «смиренное кладбище» с крестом над могилой няни…

В сентябре 1830 года в Болдине Пушкин резко оборвал девятую главу романа, как когда-то, в октябре 1824 года в Михайловском, прервал третью:

Она ушла. Стоит Евгений,Как будто громом поражен…

Состояние Онегина «зеркально» отражает встречу героев в аллее сада Лариных, когда Татьяна «как огнем обожжена, / Остановилася…».

В конце бывшей девятой главы – так же как в финале третьей и шестой глав – Автор, прерывая повествование, напрямую обращается к Читателю:

И здесь героя моего,В минуту, злую для него,Читатель, мы теперь оставимНадолго. навсегда.

Но вот что знаменательно: попрощавшись в последних строфах с романом, Пушкин не отдает его в печать – как будто вновь, как в 1824 году, говорит себе: «Докончу после как-нибудь».

Видимо, что-то поэта беспокоило, чем-то эффектная развязка фабулы – расставание Онегина и Татьяны под звон шпор ее нелюбимого, но законного супруга – не устраивала Пушкина как финал, хотя, как он предупреждал еще в начале работы, роман прерывался незавершенным, а в последней строфе звучал отголосок давнего предчувствия:

Блажен, кто праздник жизни раноОставил, не допив до днаБокала полного вина,Кто не дочел ее романа.Трагическая вероятность в судьбе автора

Виссарион Григорьевич Белинский истолковал обрыв рассказа о судьбе Героя как трагедийный смысл всего романа:

«Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мертвую, холодную апатию? – Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтобы не захотеть больше ничего знать»[416].

Критик судил о романе по трагедии заглавного героя, не замечая трагедии Татьяны.

Ахматова увидела, что в финале оба – «герой и героиня остаются с непоправимо растерзанными сердцами»[417].

Но ее же полушутка «Чем кончился „Онегин“? – Тем, что Пушкин женился» отразила таинственную связь сюжета и реальной жизни поэта, правда, только наполовину.

Изменившиеся обстоятельства в стране, конечно, должны были повлиять и на судьбу Автора, романной ипостаси Пушкина, третьего из основных героев. Но как? Можно ли предполагать вероятность счастливой сюжетной перспективы для него – при трагической развязке фабулы (любовной истории Евгения и Татьяны) и в новых исторических условиях?

Казалось бы, на хороший для себя финал Пушкин намекал в автоцитате из не дошедшей до нас полностью строфы в бывшей девятой песне – он привел эти стихи в предисловии к «Отрывкам из путешествия Онегина»:

На берег радостный выноситМою ладью девятый вал.

Возможно, тут отозвались и надежды на женитьбу, и спасение от судьбы «русского Шенье» – от грозившей ему, в случае победы революции, гибели на гильотине.

Но за пять лет правления Николая – государя законного, но не признающего над собой законы нравственные, – выяснилось: поэту не суждено общественное и семейное благополучие. Стремление «примириться с действительностью» и участвовать в устроении государства, намечавшееся после возвращения из ссылки, сменялось переходом в новую оппозицию – как к режиму самовластия, не знающего милосердия, так и к становившемуся слепоглухонемым обществу, которое предпочитало забыть недавние волнения и купаться в омуте бездумной суеты.

8 сентября 1830 года, почти одновременно с завершением романа в стихах, Пушкин оглянулся на «безумных лет угасшее веселье» и увидел предстоящий ему в николаевской России совсем не радостный берег:

Мой путь уныл. Сулит мне труд и гореГрядущего волнуемое море.

В девятиглавой композиции «Евгения Онегина» есть намек на еще более драматичную вероятность в завершении линии Автора: опасение новой ссылки или вероятность добровольного бегства от света. Этот мотив содержится в строфах, много лет считавшихся черновым наброском элегии «Когда порой Воспоминанье…», но относящихся, по нашей гипотезе, к финалу бывшей восьмой главы[418]. Поэт предвидит свое странствие из столицы – уже не на юг империи и даже не в родовое псковское имение, а «К студеным северным водам». Пушкин даже называет «привычною мечтою» описанный там «печальный остров». Возможно, «привычка» намекала на то, что еще в 1821 году Александр I намеревался выслать его на Соловецкий архипелаг. Суровый ландшафт с одиноким рыбаком альтернативен не только давней мечте Пушкина о венецианской лагуне с поющим гондольером, но и «радостному берегу» – надежде на благополучную судьбу Автора в николаевской столице…

Опасность ссылки не была следствием, казалось бы, жизненной программы Автора, которую он столь демонстративно провозглашал в середине той же восьмой главы: стремление к скромной, частной, семейной судьбе: «Мой идеал теперь хозяйка, / Мои желания: покой, / Да щей горшок, да сам большой». Однако в набросках к финальным строфам «Странствия» он назвал два основания для «мечты» о скудном, суровом Севере как своем вероятном будущем:

Воспоминанье, грызущее «сердце в тишине», и «потаенное (вариант: отдаленное) страданье».

Можно предположить, что то и другое связано с каторгой «120 друзей, братьев, товарищей», о помиловании которых поэт безуспешно напоминал царю и обществу.

Видимо, неслучайно Пушкин написал для завершения главы «Странствие» строфы о верности друзьям и дружбе. Тема дружбы была одним из лейтмотивов второй половины восьмой песни, где ищущего Святую Русь Героя вытесняет Автор, сосланный в псковскую деревню и вспоминающий южную ссылку.

По дошедшим до нас строфам «Странствия» не ясно, почему «громко ахнули друзья» в Одессе, куда Онегин явился «неприглашенным привиденьем». Еще более загадочна следующая строфа, обрывающаяся на первом катрене:

[Святая] дружба! – глас натуры!!Взглянув друг на друга потом,Как Цицероновы Авгуры,Мы рассмеялися тишком. (VI, 504)

Комментарии Набокова и Лотмана обошли этот катрен, Александр Тархов предложил его убедительное толкование:

«Онегин и Автор встречаются в Одессе, „столице“ южных заговорщиков, и между собой смеются „как Цицероновы Авгуры“: это сравнение означает, что два скептических приятеля посвящены в некую тайну, но сами в это дело не верят. В этой же строфе ирония затрагивает и декабристскую тему братства – „святой дружбы“»[419].

В рукописи после этой незавершенной строфы стоят таинственные римские цифры XV–XXIII. В них Дьяконов видел номера девяти строф «славной хроники», фрагменты которой ныне считаются остатками десятой главы. При этом он не пояснил, почему в главу должна была включаться только половина из шестнадцати (по меньшей мере) строф, частично дошедших до нас в шифровке Пушкина. Тархов высказывает иную гипотезу. Возможно, в неизвестных нам строфах XV–XXIII развивалась тема «святой дружбы» – «братства по заговору»: увы, такого рода братство, как показывает опыт многих революций, зачастую переходит в братоубийство. Оба – Автор и Онегин – знают мнимость этого «гласа натуры», потому и возникает сравнение их с древнеримскими жрецами-скептиками.

Вполне вероятно, что гипотетические девять строф были связаны с темой заговорщиков, которые еще до бунта вовсе