В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Наш казак сидит за столиком и улыбается окружающим его молодым француженкам.

На следующий день появляется к нам и он сам, конечно, уже не в немецкой форме, а в какой-то сборной защитной.

– Что случилось, Петя? Как вы попали в Лион? Почему вас чествовали француженки? – забрасываем мы его вопросами.

Петя хитро улыбается и, прежде всего, вручает моим дамам целый рулон материи.

– Вот привез вам подарок, по дороге досталось, – говорит он, все еще улыбаясь.

– Да в чем же дело? Расскажите как следует, – настойчиво требует моя мать.

– Да дело вышло очень простое, – начинает свой рассказ «большой казак», – раздобыл я, значит, где-то союзническую одежонку, иду по Греноблю и вижу, на большом дворе на грузовиках вооруженные солдаты. Нет, скажу вам, не солдаты, а просто какая-то сборная шпана. На всяких языках говорят. Зовут меня ехать с ними освобождать Лион от немцев. Ну почему бы и не поехать. Влез и я на грузовик. Дали, значит, мне винтовку.

– А кто же распоряжался всем? – перебил его один из слушателей.

– А бес его знает. Только не французы. Их там мало было. Стоим на грузовике, как сельди в бочке. Ноги аж затекли. Наконец доехали до реки, на которой этот самый Лион стоит. Поспрыгивали с грузовиков. Мнутся на берегу, а что делать – не знают. Я, конечно, из военной семьи, отец урядником кубанского войска был. Походил я по берегу, посмотрел, как и что, и понял, что нам надо на тот берег переправляться, пока неприятеля не видно, а потом сбоку город брать. Да уж с нами несколько грузовиков и американцев были, по дороге мы их встретили. Стали, значит, их звать с нами ехать Лион освобождать.

– Постой, постой, Петя, а как же вы с американцами-то объяснялись? – перебил я его.

– Как объяснялись, как объяснялись? Да как же нам с ними объясняться-то? По-русски, конечно.

План Пети удался, и Лион был освобожден от немецких оккупантов, кажется, без боя.

Тут-то и стали чествовать освободителей хорошенькие француженки.

– Усадили за столики на улице, вином стали угощать, только в нем настоящей крепости нет, так, одно прохлаждение, – сказал кубанский казак.

– Потом двинулись в обратный путь, в Гренобль. Не в бой идем, а вроде как домой. И американцы с нами, славные ребята. Проезжаем через порядочное местечко, магазинов в нем много. Ну, зашли, каждый выбрал по своему вкусу. Вот и я хотел вам удружить за добрую хлеб-соль, да за русскую ласковость, и взял этот кусок.

– А американцы тоже брали? – спросил кто-то из нас.

– Нет, они этого не брали, это им ни к чему, – замотал Петя головой. – Они больше насчет фотокамер, да кто-то и бинокли нашел.

«Большому казаку» удалось благополучно отделаться от немецкой формы, но боюсь, что не все наши друзья так ловко выскочили.

Несмотря на радикальные перемены в общей обстановке, мы продолжали жить налаженной под оккупацией жизнью. Единственным радостным изменением в нашей жизни было установление прямой связи с моей сестрой и племянницей, жившими в Лондоне. Я не помню, как наладилась эта связь, думаю, что при помощи друзей моей матери лорда и леди Темпелвудов. Напоминаю, что он занимал пост британского посла в Испании.

Несмотря на исключительное умение владеть собой, моя мать не могла удержаться от слез, когда первое письмо от наших лондонцев попало в ее руки.

Бедная моя Тамара всегда молчаливо думала о своих, оставшихся в Советском Союзе. Она редко, даже со мной, говорила о них, но я хорошо знал эти ее думы. По счастью для нее, так до конца дней своих она и не узнала, что ее брат и младшая сестра погибли в концлагерях. А уже значительно позже было получено известие об их посмертной реабилитации.

Мы продолжали ходить в горы, или вернее за гору, за яблоками и грибами. Наташа ездила в университет и занималась. Она мечтала о возвращении в Париж, и вообще мечтала о своей жизни в будущем, что не мешало ей быть, как всегда, очень внимательной к нам троим. Я и моя мать в свободное от домашних забот время упорно продолжали сидеть за столом и писать.

В городе все еще было туго с продуктами, и я решил развернуться «по-американски», в гренобльских масштабах, конечно.

Заручившись большим заказом на яблоки в какой-то американской военной кантине[515], я уже не с ручной тележкой, а на нанятом грузовике отправился к знакомым крестьянам за товаром. В это дело я вложил значительную часть моего капитала. При выезде из Гренобля я был неприятно удивлен кордоном из красных партизанов. Мне было хорошо известно, что полукоммунистическая власть, следуя советским методам, не допускала подвоза в город продовольствия, хотя там его и не хватало. Весь подвоз продуктов должен был выполняться по плану, если же установленный план не исполнялся, то тем хуже для населения. Нельзя допустить, чтобы только некоторые получали достаточно продуктов, – или все или никто.

Все это было мне азбучно известно еще по первому году революции, и, поэтому, проезжая кордон, я почувствовал, что на обратном пути у меня могут возникнуть затруднения и мой груз может быть конфискован вооруженными до зубов людьми. Но под каким предлогом повернуть обратно? Неловко сказать моему доброму знакомому, хозяину грузовика, что я почувствовал себя плохо. Пришлось положиться на волю судьбы.

Мои приятели по обыкновению накормили нас вкусным завтраком и угостили хорошим вином. Нагрузили мы весь открытый грузовик стоячими мешками с яблоками и отправились в обратный путь. При въезде в Гренобль нас остановил юнец, весь обвешанный оружием, что так хорошо напомнило мне 1917 год в России.

– Картошку везете? – спросил он строго шофера.

Привоз картофеля в город, где его не было, особенно строго преследовался властями.

– Нет, яблоки, – ответил мой приятель.

По-французски яблоки «pomme», а картофель – «pomme de tere».

– Насчет яблок у меня нет никакого распоряжения. Отъезжайте в сторону, я вызову бригадира.

– Плакали мои денежки, – подумал я.

Стоим мы так минут десять. Наконец с очень важным видом подходит к нам другой юнец, может быть, несколькими годами старше первого. Он сразу обращается ко мне со строгим вопросом:

– Кто вы такой?

– Я русский.

Конечно, это не был ответ на его вопрос. Ему надо было знать имею ли я право везти в город яблоки (которых в городе тоже не было).

Но мой ответ был принят им в другом плане. Он почувствовал во мне своего коммунистического единомышленника и, сделав широкий жест рукой, сказал:

– Проезжайте, товарищ.

Сталин спас