Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

Булыгин говорил, что правительство мешает созвать сходки и поучать народ, мешает свободе.

Л. Н. сказал, что, по учению Лао-тзе о Тао, следование по пути добродетели дает свободу.

Булыгин: Кропоткин смотрит на религию, как на отжившее.

Л. Н.: Это общий взгляд западных культурных людей. А действительно, западному человеку религия стала ненужной (Об этом Л. Н. писал в письме к Сабатье в ноябре[190]).[191]

3 декабря 1906

«Л. Н. после непродолжительного молчания:

— Андерсенова сказка о голом короле. Ребенок закричал: „Он голый“, и все увидали. Ребенок — те гимназисты, которые пошли в народ и сказали, что никакой важности в царе нет, и все увидели это.

Л. Н. продолжал:

— Я нынче читал о защите Плутарха[192]. Его обвиняли во лжи, что он сочинил историю о маленьком спартанце и о лисенке: спартанцы учились переносить лишения, страдания. Один положил себе за пазуху лисенка. Лисенок грыз ему грудь, а он соблюдал спокойствие. Воспитывали своих детей сурово с целью воспитать в них гражданское»[193].

Репродукция с портрета Ю. Ф. Самарина. Художник И. Н. Крамской. 1878 г.

3 декабря 1906

«Л. Н.: Ораторский талант таков — совсем не зависит от содержания.

Михаил Сергеевич: Самарин Юрий был хорошим оратором. <…>

Л. Н.: Он слишком порядочный был человек. Он был почтенный человек.

Михаил Сергеевич: Но гордый.

Л. Н.: Один из приятнейших людей, которых я знал. Почему он был расположен ко мне, я не знаю. Религиозных взглядов тогда у меня никаких не было — остатки прежних; новые не зарождались. В этой (рукой показал на библиотеку) комнате стал защищать смертную казнь. Я разгорячился. „Почему вы тогда ко мне пришли?“ — кричал ему.

Юрий Федорович был выдающийся человек; встретился я с ним у Тютчевой. Французский разговор о театре, он отлично владел французским языком. И говорил о театре. Я ему говорил, что ему надо бы писать вот такие „essais“, вроде Монтеня. Его предисловие к сочинениям Хомякова — очень хорошо. „В богословии, как при защите крепости, надо отдать все неважное, постороннее, а держать только главное“, — пишет там Самарин.

Михаил Сергеевич: А как он умер?

Л. Н.: Умер одинокий»[194].

4 декабря 1906

«Л. Н. просматривал долго и внимательно картинки в гатцуковом календаре[195]. Увидев Куропаткина, сказал, что наши войска шли с пренебрежением к неприятелю, и потому было им трудно сражаться. У Монтеня прочел, что один из главных приемов Юлия Цезаря[196] был тот, что если он узнавал, что неприятель сильнее, то внушал солдатам, что Цезарь еще гораздо сильнее»[197].

27 декабря 1906

«Л. Н-чу лучше. Пополудни были Сухотины. Л. Н. показывал Михаилу Сергеевичу одно место в „Essais“ par Montaigne, а Михаил Сергеевич Л. Н-чу говорил о книге Герье о Государственной думе…»3[198]

31 декабря 1906

«Л. Н.: Пьера Лоти не люблю, у него из-за многословия не видно ничего, красивый слог заслоняет содержание. Плутарх говорил о таких писателях… — и Л. Н. привел изречение Плутарха и назвал то сочинение, из которого оно взято, и сказал: Плутарх был ограниченный, но для своего времени образованный и очень нравственный человек. Он был грек, жил в Риме в конце первого века. Проповедовал вегетарианство и очень сильно то, чтобы матери сами кормили своих детей. Все глубже и глубже: Монтень, Плутарх, Диоген, Лаэрт (Диоген Лаэртский)».

Кто-то спросил, вспоминает ли Плутарх о Христе.

Л. Н.: Нет.[199]

1907

Из «Яснополянских записок» Д. П. Маковицкого

Книга вторая

17 января 1907

«— Наполеон был произведение своего времени, — сказал Л. Н. в раздумье. — Я читаю Сенеку в переводе, Сократа в „Меморабилиа“[200] — это по-гречески. Очень легкий язык Сократа. Греческий лучше знаю, чем латинский. Монтень напихан латинскими цитатами; он меня навел на них. Как тогда нравственные вопросы высоко ставились и далеко, а вопросы практического значения низко, но не из неразвитости, а Сократ прямо презирал их»[201].

Мишель де Монтень

19 января 1907

«Л. Н. (к Юлии Ивановне и Александре Львовне): Вам прочесть о завоевании испанцами Перу и Мексики?

Софья Андреевна: У Прескотта интересно.

Л. Н.: Я сегодня читал об этом — тогда Прескотт еще не написал, а он очень хорошо изложил, — у Монтеня[202]. Коренные обыватели хорошие, доверчивые люди были, а испанцы — жестокие. Молния, лошади (четвероногий человек) — Монтезума…»[203]

* * *

Таковы отзвуки от чтения Толстым «Опытов» Монтеня в этот период жизни. Они не богаты содержанием, развернутыми оценками и представляют собой отдельные штрихи к восприятию прочитанного.

Для Толстого Монтень — «умный» писатель и мыслитель, которому присущи «скептицизм, равнодушие к религии», признание важности веры «для разумной жизни». Он отмечал демократизм Монтеня, его доброе отношение к простому человеку, прежде всего к крестьянину, неприятие пороков и грехов человеческих, часто восхищался образованностью Монтеня — великолепным знанием им текстов «древних писателей», «латинских авторов», исторических событий, мифологии, материалов этнографического характера. Радовали Толстого оригинальность поставленных Монтенем проблем, их анализ, остроумие при их освещении. Зная в совершенстве французский язык, Толстой дал высокую оценку языку повествования — «Какой у него французский язык!»

Особенно примечательна дневниковая запись Толстого от 14 января 1907 г.:

«Все эти две недели был нездоров и сейчас еще не поправился. Все это время читал: Плутарха, Montaigne, Валышевского[204], вчера о Павле[205] и нынче окончил Memorabilia[206]. Очень интересно сличить высоту нравственного понимания с простотой жизни, с малой степенью развития технической стороны. Теперь эта сторона так далеко ушла, а нравственная так отстала, что безнадежно восстановить правильное отношение. Кое-что записывал за это время, но ничего не мог работать» (56, 3).

Примечательна не столько тем, что указала на круг читательских интересов, но и тем, что в ней прозвучала мысль об отсутствии у современного Толстому общества той нравственной высоты, которая была присуща «простой жизни», то есть эпохе «с малой степенью развития технической стороны».

Не менее интересны и содержащиеся в этой дневниковой записи мысли, вызванные чтением произведений указанных авторов и прежде всего Монтеня:

«1) Нынче думал о том, что невозможно спокойно