Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

жить с высоким о себе мнением, что первое условие и спокойной и доброй жизни это — то, что говорил про себя Франциск, когда его не пустят. И нынче все утро был занят этим уменьшением своего знаменателя. И, кажется, не бесполезно: живо вспомнил в себе все то, что теперь осуждаю в сыновьях: игрецкую страсть, охоту, тщеславие, разврат, скупость… Главное, понять, что ты — самый ниже среднего уровня по нравственности, слабости, по уму, в особенности по знаниям, ослабевающий в умственных способностях человек, и не забывай этого, и как легко будет жить. Дорожить оценкой Бога, а не людей. Признавать справедливость низкой оценки людей. <…>

11) Не хотелось бы умереть, не выразив того, что нынче особенно ясно чувствовал и понимал. Смешно писать такую всем известную истину в конце жизни, а истина эта для меня, как я ее теперь понимаю, скорее, чувствую, представляется совершенно новой. Истина эта в том, что надо всех любить и всю жизнь строить так, чтобы можно было всех любить. Хотелось бы написать такой закон Божий для детей. <…>

14) Религиозное учение должно быть основой воспитания. Воспитание без религиозного учения (как это происходит у нас) есть не воспитание, a непременно и развращение и притупление высших способностей. <…>

Как удивительно ясно и просто — не доказательство, а уяснение той бессмертной духовности, которая составляет сущность я человека, да и всякого существа. Жизнь трепещет в каждом существе именно от того, что каждое существо движется вместе со всеми и вместе с тем неподвижно, как сознание» (56, 3–7).

Все перечисленные свидетельства особого отношения Толстого к Монтеню — это только крохи «с пиршественного стола Монтеня», как трагедии Эсхила — крохи с пиршественного стола Гомера.

Мир читательских пометок Толстого несравненно богаче тех отзывов Толстого о Монтене, которые дошли до нас.

Период чтения Толстым «Опытов» Монтеня в начале ХХ века совпал с его гигантской работой по собиранию и классификации мыслей мудрых людей разных народов и стран. Он тщательно отбирал эти мысли, выступал часто их переводчиком и редактором и включал их в созданный им мир афористики независимо от частоты цитируемого автора. Так, в двухтомнике «Круг чтения» Толстой активно использовал цитаты из Джона Рёскина — 80, Канта —73, американской публицистки Люси Мэллори — 61, Паскаля — 59, Марка Аврелия — 55, Анри Амиеля — 53, Рольфа Эмерсона — 51, Шопенгауэра — 39, Эпиктета — 39, Лихтенберга — 37, Мадзини — 35, Чаннинга — 33, Конфуция — 31, Лао-цзы — 31, Сократа — 29, Руссо — 27, Цицерона — 25, Томаса Карлейля — 15, Иоанна Златоуста — 15, Лессинга — 13, Гоголя — 12. Весьма скромно прозвучал в «Круге чтения» Платон (7). В какой-то степени это можно объяснить наличием в книгах двух философских фрагментов из платоновских сочинений: «Суд над Сократом и его защита» (По «Апологии» Платона) — 41, 348–351; «Смерть Сократа» [Из Разговоров Платона] — 42, 65–73.

Из 9 мыслей Монтеня, цитируемых Толстым в книгах афоризмов (см. выше), в «Круг чтения» вошли только 2! Так же скупо Толстой цитировал таких великих писателей, как Гете — 7, Гюго — 7, Шиллер — 5, Мопассан — 3, Достоевский — 2, Пушкин — 1.

Казалось бы, влюбленность в «удивительного Монтеня», как и в художественные произведения великих предшественников, знаменитых современников, должна была проявиться и с этой точки зрения. Однако все вышло иначе. Причина крылась в том, что свои мысли Монтень часто заключал в сферическое пространство, очень близкое по сути художественному. Оно объемно по содержанию, не в том смысле, что у других авторов нет этой объемности, а в том, что сама объемность содержит в себе не только постановку проблемы, не только ее субъективное осмысление, но и указание на выход из сложившейся ситуации. Афористика же Толстого в его книгах строилась по принципу жесткой классификации: сначала в специально тематических главах раскрывалась суть проблемы, в последующих, носящих позитивный характер главах обозначался путь ее решения.

Была и другая причина малой цитируемости Монтеня: его стиль настолько великолепен из-за включенных в него оттенков мыслей и чувств, что разбивка его на части невольно сказалась бы на сути и степени глубины содержания самого высказывания. Как художник Толстой не мог пойти по этому пути. Препарировать Монтеня ради отдельного содержательного звена проблемы означало кощунство.

Монтень для Толстого одновременно живой собеседник с необычайно ярким восприятием действительности, собственной биографией, рассказанной увлекательно и непринужденно, тонкий мыслитель, проникший в таинство души и плоть мироздания, художник, воссоздавший историческую эпоху в живых лицах, с их взлетами и падениями. Примечателен в этом плане совет Л. Н. Толстого, данный Н. Н. Страхову, приславшему «великому Льву» фрагмент начатых им воспоминаний. Толстой ответил категорическим «нет»: не по таланту ноша, лучше пусть он работает в области философии и критики. А воспоминания требуют дара художника: умение в целостности воссоздавать мир людей во всей его сложности и неповторимости.

V. Человек в мире и на миру

Мысль Толстого о собственном несовершенстве человека и зле, исходящем от него, оказалась созвучной точке зрения Сенеки, приводимой Монтенем в «Опытах». Толстой отчеркнул довольно большой фрагмент текста, где доминировало суждение: зло «сидит в нас, в самом нутре».

Сенека, сообщив в «нравственных письмах к Луцилию» о том, как шутиха его жены ослепла и, не поняв этого, потребовала от слуги вывести ее из темных комнат дома, прокомментировал сам факт таким образом:

«Поверь мне: тот самый недостаток, который вызывает в нас улыбку по ее адресу, присущ каждому из нас; никто не сознает, что он скуп или жаден. Слепые нуждаются в поводыре, мы же обязаны заботиться о себе сами. „Я не тщеславен, — говорим мы, — но в Риме нельзя жить иначе; я не мот, но такой город обязывает к большим тратам; не моя вина, если я вспыльчив и еще не выработал себе твердого уклада жизни; в этом повинна молодость. Не будем искать причину зла вне нас, оно сидит в нас, в самом нашем нутре. И именно потому, что мы не сознаем своей болезни, нам так трудно исцелиться. Если не начать лечиться при первых же признаках заболевания, то как справиться с таким количеством язв и недугов? Но у нас есть такое прекрасное лекарство, как философия: в отличие от других средств, радующих нас только после выздоровления, философия одновременно и радует и исцеляет нас“» (1878, 3, 139–140 / Кн. 1, 614).

О достоинстве мнимом и