История села Мотовилово. Дневник. Тетрадь 13 - Иван Васильевич Шмелев

раз обуреваемая жгучим любопытством, скрытно выйдя из ворот двора, пробираясь по колючим зарослям полыни и крапивы, припав на корточки, воровски подкрадывалась к влюбленной паре чуть ли не вплотную, с бабьим любопытством вглядывалась в тень вечернего сумрака, выставляла ухо вперед, прислушивалась к задушевному разговору влюбленной пары. И когда у влюбленных разговор доходил до взаимного случайного поцелуя, Авдотья отступала, снова закрывала настороженное ухо платком и пятясь назад, снова уползала во двор. И снова забравшись в пододеяльную теплынь, восторженно шептала на ухо своему Емельяну: «Наташенька с Санюшкой сидят рядышком, влюбленно воркуют, как голуби на крыше! Их теперь водой не разольешь!» — высказываясь о своих тайных наблюдениях, делилась мнением с мужем Авдотья. Емельян, — «а ты сходи, да полюбуйся, неужели тебе не любопытно, как они там воркуют. Ты поди да тайком и прильни хоть к тыну, и всё разглядишь и услышишь. Я-то уж досыта нагляделась на любовное воркование. А как дошло у них дело до поцелуев, не выдержала, удалилась, хотя и подпирало меня любопытство дознаться, а что же дальше-то у них будет. Не выдержала, ушла». Не хотелось было Емельяну вставать с постели и идти в огород и наблюдать за любовными действиями дочери в паре с женихом, но Авдотья его подстропалила и любопытство пересилило безразличие. В отличие от Авдотьи Емельян не полз, как она на карачках, а зайдя со стороны озера, он просунув голову сквозь стеблей прогорклой прошлогодней полыни, росшей у забора вплотную, притаённо вглядывался в сгустившуюся темень позднего вечера и, завидев сидящую пару на лавочке, вслушивался в их разговор. От взбудораженной в стеблях полыни едкой пыли колко щекотало в носу. Чтобы удержать предательское чихание, он пальцами туго перехватил переносицу. Наглядевшись и наслушавшись, Емельян шёл в избу. И лежа в постели, он, нащупав губами теплое ухо жены, нашептывал ей:

— Ну, я и нагляделся на любовную картину. Налюбовался на Наташку с Санькой. Я украдкой прислонился к дыре в заборе, всмотрелся, вслушался и ни гугу!

— Ну, а что дальше-то? — с любопытством дознавалась Авдотья у мужа.

— Гм, что дальше-то бывает. Когда в укромном месте у влюбленных дело доходит до горячего поцелуя! Как стали они целоваться, я и ушел, а что дальше у них было, я не знаю, да и меня это не интересует! И это не мое дело! — с некоторым раздражением, но равнодушно и невозмутимо закончил Емельян. — А теперь, давай-ка лучше спать.

А Санька с Наташкой, сидя на заветной лавочке, любезничая упивались взаимной сладкой негой и млели в обоюдном возбуждении.

— Полюбился ты мне, и я сама себя сберегла для тебя! — взволнованно шептала она ему на ухо.

— Что-то мне показалось сыростью запахло, не ужели перед дождем! — слушая льстивые Наташкины слова, проговорил Санька.

И вправду, вскоре весенний теплый ветерок буйно прогулялся по поверхности озера, налетевши на деревья, взбудоражив листву, которая трепетно затрепыхалась, издавая шумный шелест. Ветви и сучья пружинисто закачались, издавая чуть слышимый скрип.

«Пойдем отсюда, ато как бы дождик не замочил», — вставая со скамейки проговорила Наташка. Санька побрел за ней. От ветра и надвигающегося дождя, который вот-вот засорит из плывущей с запада тучи, они спрятались в мазанку. Первый раз несмело и совестно, а во второй без стеснения Санька, раздевшись, бесцеремонно лег в постель. Чуть ли ни догола разобравшись, к нему прилегла и Наташка.

— Заворожил ты меня, — припав губами к его уху, льстиво шептала она, прильнув и тесно прижавшись к нему. Он робко, ощупью рукой скользнул по ее груди.

— А где у тебя брошка-то, которую я тебе дарил, потеряла? — не находя других слов, спросил Санька.

— Я дарёные вещи, как свой глаз берегу, — самоуверенно и с любезностью к нему отозвалась она.

А он еще уверенней облапив её, рукой долез до грудей, выдержанно стал шарить по женской мякоти.

— Какой ты досужий, чего ты ищешь? — млея в сладострастной истоме, с нежностью спросила она.

— Вот тебя всю обыщу, найду — скажу! — захлебываясь от избытка чувств, изнывая в трепете, глотая спазму, прошептал он.

— Только чтобы все между нами было по совести! — предупредительно проговорила она. — И все наши с тобой обоюдные секреты держи в тайне, никак Федька, все разболтал, — некстати вырвались предательски слова у нее.

Услышав упоминание о Федьке, у Саньки сразу настроение упало. Рука, властно лежавшая у нее на груди, ревниво обмякла, помлекла и застыла в бездействии. Момент для наслаждения невольно был упущен…

Слюбились, сжились, вплотную впились друг в друга Санька с Наташкой, и дело сказала Наташкина мать, что их теперь водой не разольешь! Местом свидания — сад-огород, прогулка с наслаждением — берег озера, а место для обоюдного излияния любовных страстей — мазанка с Наташкиной постелью в ней. Много раз Санька пребывал в этой мазанке, много раз их тела сплетались воедино во взаимном трепетном поцелуе и обоюдном наслаждении после его… Провожая домой Саньку, Наташка наказывала ему: «Чтобы людям не взамет, ты воротами-то не ходи, а калиткой». И Санька каждый раз тайно пробираясь к ней не улицей, а своей потаенной тропой позадь огородов по трясинному берегу озера, влечённо устремлялся к этой калитке в огородном заборе, через которую можно незаметным нырнуть в огород, где она его поджидала или же он, маскируясь кустами малины и ветвями черемухи, поджидал ее. Но вскоре и эту калитку он отверг как непригодную из-за того, что она предательски скрипела. И он проделал в заборе потайной лаз, оторвав широкую доску у забора, каждый раз приставляя ее на место, маскируя лазейку крапивой и зарослями полыни. Маскируясь вечерним сумраком, Санька норкнул в проулок. В переулке он ощутил влажную прохладу, исходящую от озера. Дойдя до места, где прибрежная тропинка кончалась, а дальше нужно добираться по влажному трясинистому прибрежью, он с осторожностью вступил на зыбкую заросль тростника и палочника. Под его ногами зыбилась трясина. С предосторожностью он торопно пробирался вперед, боясь задерживаться на одном месте. Опасливо озираясь вокруг, он расчетливо вступал на крепкие, зачерствелые от солнца места трясины. Слева от него, в трясине зияла прорва, наполненная черной водой. Он остановился в нерешительности и раздумывал, куда дальше шагнуть. Трясина, не выдержав его тяжести, прорвалась под его ногами, и он ухнулся в воду, погрузившись в нее по колени. Едва выбравшись из этой бездны, весь мокрошенек и дрожа от холода, он поспешно подался к заветному лазу. В вечернем полумраке он по-воровски отставил в сторону доску, стал протискиваться через лаз в заборе в огород с боязнью как бы не напороться на