На крейсерах «Смоленск» и «Олег» - Борис Карлович Шуберт

В 5 ч дня нами был остановлен пароход «Formosa», Р. & О. Он значился в нашем списке, и при осмотре парохода на нем оказались – части машин, рельсы и прочая контрабанда. Пока мы с ним возились, с севера показался другой пароход, который, с приближением к «Смоленску», беспрерывно свистел и, наконец, остановился неподалеку от крейсера, подняв германский флаг. Вскоре объяснилось, в чем дело. Вновь прибывший пароход «Golsacia»8 Hamburg-America Line был прислан в распоряжение крейсеров с грузом угля; на пароходе прибыла также почта, взятая им в Порт-Саиде, и телеграммы из Петербурга. Весь вечер и часть ночи прошли в хлопотах.

В 9 ч вечера к нам подошел «Петербург», мы в это время готовили к отправке в Либаву «Формозу», на которую переправили англичан, матросов с «Ардовы» и наших арабов. Затем на крейсер приехал капитан «Гользации», чрезвычайно энергичный и веселый немец, по-видимому душою преданный нашему делу, и с прибытием командира «Петербурга» состоялось совещание – что предпринять дальше.

Решено было следующее: ввиду того, что угля на крейсерах еще очень много и грузиться в Красном море, где постоянно большое движение судов, неудобно, то «Гользации» было назначено через 20 дней rendez-vous в Menay bay, в Занзибаре, где мы рассчитывали быть к тому времени, а так как на «Гользации» не имелось ни карт тех местностей, ни достаточного количества воды и провизии для такого далекого пути, то пароход этот должен был вернуться в Суэц для принятия всего необходимого; чтобы не возбудить здесь подозрения своим скорым возвращением, придумано было, что капитан «Гользации» пустит слух, что, проведав от встречных пароходов о пребывании в Красном море русских крейсеров, он решил обождать несколько дней в безопасном месте. В третьем часу ночи «Формоза» и «Гользация» отделились от нас, направившись на север, а мы вместе с «Петербургом» пошли на юг.

Петербургская телеграмма9, доставленная на крейсер «Гользацией», предписывала нам с «Петербургом» поскорее уходить из Красного моря, чтобы не попасться японскому крейсеру. Скорому прибытию последнего никто не верил, конечно. В самом деле, какой смысл был японцам отделять от своих сил крейсера – посылать один крейсер против двух наших быстроходных судов, снабженных громадным количеством угля, было бы бесполезно, – когда у них достаточно дела было и на Востоке? А кроме того, японцы вполне могли рассчитывать, что их союзница Англия наложит свое veto на наши операции, как только они будут серьезно угрожать общим интересам обеих союзных держав. Но если даже и допустить непреложность факта выхода из Японии судов для нашей поимки, то таковые, с необходимыми остановками по пути, для пополнения запасов угля, могли прибыть в Красное море не ранее как недели через 2–3, и нам совершенно ни к чему было торопиться с уходом.

Мы не имели тогда никаких известий о том, что творится в свете, но мне казалось очевидным, что японские крейсера просто выдумка, под которой скрыта истинная причина нашего удаления: давление Англии, больше всех страдающей от наших операций и прибегшей к своему обычному приему, бряцанию оружием, для того, чтобы заставить русское правительство выпроводить нас из Красного моря.

Но, так или иначе, в телеграмме сказано было «уходить» и «поскорее», и пройдя в течение двух суток, 12-го и 13-го, средним ходом, 14-го, будучи вблизи Перима, оба крейсера с шести часов утра начали прибавлять ход до полного. Таким образом, в 10 ч 30 мин утра Перим был пройден нами 20-узловым ходом, причем на крейсере был поднят французский флаг. «Петербург», как менее быстроходный, отстал от нас на этом пробеге, хотя «Смоленск» и не развил своего полного хода, благодаря малому количеству кочегаров; часть их ушла на призах, а оставшиеся валились с ног, не выдерживая страшного жара у топок.

Войдя в Аденский залив, мы уменьшили ход. Несмотря на полное безветрие, здесь дышалось уже легче, а когда 16-го, во 2-м часу дня крейсер обогнул мыс Гвардафуй и вошел в Индийский океан, температура воздуха понизилась за какой-нибудь час времени с 26 градусов до 17, а воды – с 24 градусов до 16. У Гвардафуя мы обождали «Петербург», который затем прошел на юг, а через некоторое время и мы двинулись на юг – навстречу свежему, бодрящему муссону.

IV

Нам предстоял далекий путь. Предполагалось спуститься к южной оконечности Африки и здесь, встав на пути пароходов, которые следуют на Восток, обогнув мыс Доброй Надежды, продолжать свое дело, так неожиданно прерванное в Красном море.

Конечно, здесь мы не могли рассчитывать на такой же успех наших операций, как в Красном море, так как, во-первых, последним путем следует вообще гораздо больше пароходов, чем кружным, а, кроме того, благодаря узости Красного моря, все следующие им пароходы идут почти одинаковым, кратчайшим путем и потому встреча с ними не представляла для нас никаких затруднений, тем более, что и со стороны погоды, неизменно тихой и ясной, никогда не встречалось помехи для выслеживания того, что нам было нужно. Океан мог быть далеко не так милостив по отношению к нам, а кроме того, на просторе пароходы могли прокладывать свой курс как угодно и обычный их путь, представленный на карте Красного моря линией, для этих мест рисовался широкой полосой. Но мы рассчитывали на то, что многие пароходы, и именно с ценной контрабандой, предпочтут теперь южный путь северному, не желая рисковать попасться нашим крейсерам, уже одно присутствие которых в Красном море сильно подняло цены на фрахты, и, руководствуясь этим соображением, надеялись, что на юге Африки нам посчастливится не меньше, чем на севере.

Мы спускались к югу не особенно быстро. Крейсер шел своим экономическим ходом, 12–13 узлов, но ход его задерживался как противным течением, так и SW-м муссоном, поднимавшим в океане довольно крупную зыбь. Здесь сказались чудные мореходные качества «Смоленска»: он удивительно легко всходил на волну, нисколько не зарывался носом и лишь брызги, сорванные ветром с гребней встречных волн, обдавая его с носу, залетали иногда на верхний мостик.

20 июля в первом часу ночи мы пересекли экватор; муссон стихал, и снова становилось жарко. Днем была сделана пробная стрельба из орудий, причем три 75-мм орудия после выстрела не дали отката. Патроны, отпущенные нам из Севастопольского порта, оказались очень неважными: многие из них, будучи по диаметру шире канала орудия, не годились совсем, другие же – 120-мм гранаты – рвались у самого дула пушки, производя этим самый неожиданный и небезопасный эффект. Неисправные орудия удалось потом наладить, но