Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс

class="p1">Но не всеми нами. Должно быть, примерно в то же время я обнаружил эссе Ральфа Уайли, в котором он ответил на колкость Беллоу. “Толстой — это Толстой зулусов”, - писал Уайли. “Если только вы не находите выгоду в том, чтобы отгораживать универсальные свойства человечества в исключительную племенную собственность”. И так оно и было. Я принял посылку Беллоу. На самом деле, Беллоу был не ближе к Толстому, чем я к Нзинге. И если бы я был ближе, это было бы потому, что я выбрал быть, а не из-за судьбы, записанной в ДНК. Моя большая ошибка заключалась не в том, что я принял чью-то мечту, а в том, что я принял факт существования снов, необходимость бегства и изобретение гоночного корабля.

И все же я знал, что мы были чем-то, что мы были племенем — с одной стороны, придуманным, а с другой, не менее реальным. Реальность была там, на Дворе, в первый теплый день весны, когда казалось, что каждый сектор, район, общественная организация, округ и уголок широкой диаспоры прислали делегата на великую всемирную партию. Я помню те дни как песню OutKast, окрашенную вожделением и радостью. Лысый мужчина в темных очках и майке стоит напротив Блэкберна, студенческого центра, с длинным боа, ниспадающим на его мускулистые плечи. Сознательная женщина в ошеломлении, с откинутыми назад дредами, бросает на него косой взгляд и смеется. Я стою возле библиотеки, обсуждая захват республиканцами власти в Конгрессе или место клана Ву-Тан в каноне. Подходит чувак в футболке Tribe Vibe, дает фунт, и мы говорим о черных вакханалиях сезона — Фрикнике, Дейтоне, Вирджиния — Бич — и задаемся вопросом, не в этом ли году мы совершаем поездку. Это не так. Потому что у нас есть все, что нам нужно на дворе. Мы ошеломлены здесь, потому что все еще помним жаркие города, в которых мы родились, где первые дни весны были пропитаны страхом. И сейчас, здесь, в Мекке, мы без страха, мы — темный спектр на параде.

Это были мои первые дни взрослой жизни, когда я жил один, готовил для себя, ходил туда-сюда, когда мне заблагорассудится, жил в своей собственной комнате, имел шанс вернуться туда, возможно, с одной из тех красивых женщин, которые теперь были повсюду вокруг меня. На втором курсе Говарда я сильно влюбился в милую девушку из Калифорнии, у которой тогда была привычка парить над кампусом в длинной юбке и повязке на голове. Я помню ее большие карие глаза, ее широкий рот и прохладный голос. Я видел ее во дворе в те весенние дни, выкрикивал ее имя, а потом меня тошнило мои руки как бы сигнализируют о приземлении — но шире — как буква “W” в “Как дела?” Так мы это делали тогда. Ее отец был из Бангалора, а где это было? И какие там были законы? Я еще не понимал смысла своих собственных вопросов. Что я помню, так это свое невежество. Я помню, как смотрел, как она ест руками, и чувствовал себя совершенно нецивилизованным с моей вилкой. Я помню, как удивлялся, почему она носит так много шарфов. Я помню, как она поехала в Индию на весенние каникулы и вернулась с бинди на голове и фотографиями своих улыбающихся индийских кузенов. Я сказал ей: “Ниггер, ты черная”, потому что это все, что у меня было тогда. Но ее красота и спокойствие нарушили равновесие во мне. В моей маленькой квартирке она поцеловала меня, и земля разверзлась, поглотила меня, похоронила меня прямо там, в тот момент. Сколько ужасных стихотворений я написал, думая о ней? Теперь я знаю, чем она была для меня — первым проблеском космического моста, червоточины, галактического портала с этой ограниченной и слепой планеты. Она видела другие миры, и она содержала родословную других миров, впечатляюще, в сосуде своего черного тела.

Я снова влюбился, спустя короткое время и аналогичным образом, в другую девушку, высокую, с длинными развевающимися дредами. Ее воспитывала еврейская мать в маленьком, почти полностью белом городке в Пенсильвании, и теперь, в Говарде, находясь в положении между женщинами и мужчинами, она утверждала это не просто с гордостью, но так, как будто это было нормально, как если бы она была нормальной. Я знаю, что сейчас для тебя это ничего не значит, но я был из такого места — Америки, — где жестокость по отношению к людям, которые любили так, как подсказывали их глубочайшие инстинкты, была своего рода законом. Я был поражен. Это было чем-то, что сделали черные люди? ДА. И они сделали гораздо больше. Девочка с длинными дредами жила в доме с мужчиной, профессором Говарда, который был женат на белой женщине. Профессор Говард спал с мужчинами. Его жена спала с женщинами. И они вдвоем спали друг с другом. У них был маленький мальчик, который, должно быть, сейчас учится в колледже. “Педик” было словом, которое я использовал всю свою жизнь. И и вот они были здесь, Клика, Ковен, Другие, Монстры, Аутсайдеры, Педики, Лесбиянки, одетые во все свои человеческие одежды. Я черный, и меня ограбили, и я потерял свое тело. Но, возможно, у меня тоже была способность к грабежу, возможно, я бы взял тело другого человека, чтобы утвердить себя в обществе. Возможно, у меня уже была. Ненависть придает идентичность. Ниггер, педик, сука освещают границу, освещают то, чем мы якобы не являемся, освещают Мечту быть белым, быть мужчиной. Мы даем имена ненавистным чужакам и таким образом утверждаемся в племени. Но мое племя разрушалось и реформировалось вокруг меня. Я часто видел этих людей, потому что они были семьей для того, кого я любил. Их обычные моменты — открывать дверь, готовить на кухне, танцевать под Адину Ховард — поразили меня и расширили мое представление о человеческом спектре. Я сидел в гостиной этого дома, наблюдая за их личными шутками, одна часть меня осуждала их, другая была потрясена произошедшими изменениями.

Она научила меня любить по-новому. В моем старом доме твои бабушка и дедушка правили своим грозным жезлом. Я попытался обратиться к вам по-другому — идея началась с того, что я увидел все другие способы любви, представленные в Мекке. Вот как это началось: однажды утром я проснулся с небольшой головной болью. С каждым часом головная боль усиливалась. Я шел на свою работу, когда увидел эту девушку, направлявшуюся на занятия. Я выглядел ужасно, и