Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский

Я <…> стоял и смотрел <…> на пруд и на деревню, а до меня доносилось:

– Кусочек сыру… Вороне где-то бог послал кусочек сыру <…>

Тут догнал меня мальчишка и подал записку. «Я рассказала всё сестре, и она требует, чтобы я рассталась с вами <…> Я была бы не в силах огорчить ее своим неповиновением <…> Если бы вы знали, как я и мама горько плачем!»

Событийно диктовка басни воплощает просветительскую ограниченность Лиды, удаление матери и сестры – ее властную жестокость, а содержание диктуемого текста, с троекратным выделением роняемого хрестоматийной вороной кусочка сыра, метафорически резюмирует утрату героем-рассказчиком любимой женщины. Отсылка к басне Крылова аналогична проекции героини на стрекозу в «Попрыгунье», с тем различием, что там пищевой код работает и на уровне фабулы, а здесь – сугубо на уровне тропа.

Интересный случай символического отказа в пище являют взаимоотношения между заглавной героиней «Душечки» (1899) и ее первым мужем Ваничкой:

И зимой жили хорошо <…> Оленька полнела и вся сияла от удовольствия, а Кукин худел и желтел и жаловался на страшные убытки, хотя <…> дела шли недурно. По ночам он кашлял, а она поила его малиной и липовым цветом, натирала одеколоном, кутала в свои мягкие шали <…>

– Какой ты у меня славненький! – говорила она совершенно искренно, приглаживая ему волосы.

В реальной пище Оленька мужу не отказывает, по-матерински поит его целебными напитками и ласково заботится о нем, но символически выступает в роли вампира, высасывающего из него жизнь: они образуют единое целое, «мы с Ваничкой», в составе которого она полнеет, а он худеет и вскоре умирает[46].

10. Интересную параллель к ситуации с рябчиком образует «лишение еды» в «Учителе словесности» (1894).

Пока Никитин воспринимает свой брак с Марией Шелестовой как удачный, позитивно трактуется и положение с едой.

Во время большой перемены Маня присылала ему завтрак в белой, как снег, салфеточке, и он съедал его медленно, с расстановкой, чтобы продлить наслаждение, а Ипполит Ипполитыч, обыкновенно завтракавший одною только булкой, смотрел на него с уважением и с завистью и говорил что-нибудь известное, вроде:

– Без пищи люди не могут существовать.

Из гимназии Никитин шел на частные уроки, и когда наконец <…> возвращался домой <…о>н вбегал по лестнице <…> находил Маню, обнимал ее <…> уверял, что страшно соскучился <…> Потом вдвоем обедали. После обеда он ложился в кабинете на диван и курил, а она садилась возле и рассказывала вполголоса <…>

Но в повествование проникают все более критические нотки, Никитин начинает понемногу осознавать мещанскую властность и скупость жены, иной раз отказывающей ему в пище.

Манюся завела <…> настоящее молочное хозяйство, и у нее <…> было много кувшинов с молоком и горшочков со сметаной, и всё это она берегла для масла. Иногда <…> Никитин просил у нее стакан молока; она пугалась, так как это был непорядок <…>

Или же <…> она, например, найдя в шкапу завалящий, твердый, как камень, кусочек колбасы или сыру, говорила с важностью:

– Это съедят в кухне.

Он замечал ей, что такой маленький кусочек годится только в мышеловку, а она начинала горячо доказывать, что <…> прислугу ничем не удивишь, пошли ей в кухню хоть три пуда закусок.

Пищевой топос – не единственный слой сюжета, посвященного «прозрению» героя и потому важную роль отводящего его «молодости».

Именно под таким углом неожиданно разворачивается этот мотив в разговоре с будущим тестем, у которого Никитин просит руки Маши.

Шелестов подумал и сказал:

– Очень вам благодарен за честь, которую вы оказываете мне и дочери, но позвольте мне поговорить с вами по-дружески <…> Скажите, пожалуйста, что вам за охота так рано жениться? <…> Что за удовольствие в такие молодые годы надевать на себя кандалы?

– Я вовсе не молод! – обиделся Никитин. – Мне 27-й год <…>

Шелестов окажется прав: Никитину предстоит признать свою неопытность и взглянуть на свой брак по-взрослому.

А в одном более раннем эпизоде «молодость» героя вступает в перекличку с темой «молока».

– Вы изволили на каникулы приехать?

– Нет <…> – ответил Никитин. – Я служу преподавателем в гимназии.

– Неужели? <…> Так молоды и уже учительствуете?

– Где же молод? Мне 26 лет… Слава тебе господи.

– У вас и борода и усы, но <…> вам нельзя дать больше 22–23 лет. Как вы моложавы!

«Что за свинство! <…> И этот считает меня молокососом!»

Ему чрезвычайно не нравилось, когда кто-нибудь заводил речь об его молодости, особенно в присутствии женщин или гимназистов. С тех пор как он приехал в этот город и поступил на службу, он стал ненавидеть свою моложавость. Гимназисты его не боялись, старики величали молодым человеком <…> И он дорого дал бы за то, чтобы постареть теперь лет на десять.

Из сада поехали дальше, на ферму Шелестовых. Здесь остановились около ворот, вызвали жену приказчика Прасковью и потребовали парного молока. Молока никто не стал пить, все переглянулись <…> и поскакали назад.

Как если бы Чехов счел недостаточно убедительным фонетическое сходство слов молод(ость) и молоко, он закрепляет эту парономазию, заставляя своего героя произнести – мысленно, но с восклицанием – слово молокосос, совмещающее оба значения (ср. обращение Рябуша, перебрасывающее лексический мостик от Рябовского к рябчику).

И в финальный реестр атрибутов осознанной взрослеющим героем пошлости включается молоко.

В соседней комнате пили кофе и говорили о штабс-капитане Полянском, а он старался не слушать и писал в своем дневнике: «<…> Меня окружает пошлость <…> Скучные, ничтожные люди, горшочки со сметаной, кувшины с молоком, тараканы, глупые женщины <…> Бежать отсюда <…> сегодня же!»

11. В свете сказанного к «Попрыгунье» естественно приложить трактовку отказа в пище как метафоры отказа в жизни. Правда, Щеглов в связи с разбором «Анны на шее» сосредотачивается на ситуациях, в которых «муж лишает пищи жену», а не наоборот. Но неизменно объективный Чехов, не ожидающий ничего хорошего и от женщин, разрабатывает также обратный вариант «лишения» (например, в «Душечке» и «Учителе словесности», ср. выше).

В терминах статьи Тихомиров 1996 этот вариант подпадает под инвариантную тему Чехова – его «миф о Женщине-губительнице», манифестации которого обнаруживаются в таких текстах, как «Володя» (1887), «Скучная история» (1889), «Попрыгунья» (1892), «Черный монах» (1893), «Чайка» (1896), «Человек в