Сны - Теодор В. Адорно

16 июня 1955 года

Два черных гигантских, словно из пластика, трицератопса – свирепые, отвратительные, жуткие животные. Пока один наблюдал, другой с неописуемо дикой яростью напал на распростершегося на земле анкилозавра («низшее животное»). Трицератопс распорол его рогами вдоль стыка, где верхняя и нижняя половины срослись, как у краба. Затем он отделил верхнюю половину. Внутренние органы аккуратно лежали в нижней половине в отделениях разного цвета, словно на блюде с hors d’œuvre[42]. Трицератопс набросился и начал поедать разные на вкус части (конкретизм) – опять же, как мясо краба. С мыслью, полной негодования: но ведь трицератопсы – травоядные, – я проснулся.

5 сентября 1955 года

Жизнь – это миф. Подтверждение тому: корень βί- в βίος, vi- в vita идентичны μυ.

Штутгарт, сентябрь 1955 года

Однажды ночью в Ш. мне приснилось: самая мучительная казнь – явно предназначенная мне – это стоять по шею в воде и в то же время поджариваться. Из-за того что вода будет тушить огонь, казнь продлится особенно долго.

Франкфурт, конец октября 1955 года

Мне предстояло участвовать – вероятно, как актеру – в постановке «Валленштейна», причем не на сцене, а в фильме или телепередаче. Моей задачей было звонить персонажам пьесы, а именно Максу Пикколомини, Квестенбергу и Изолани. Я позвонил и попросил приехать молодого принца Пикколомини, хотя его отец становится правителем только в конце, уже после смерти Макса. Он приехал: персонаж, похожий на Сен-Лу, необыкновенно обаятельный и любезный. Я спросил его, не хотел бы он, ради удобства, зайти ко мне в берлинский пансион и отобедать со мной. Он тут же согласился. Крайне довольный собой, я уселся в кресло: «Вы хорошо справились». Но тут же меня охватило мучительное беспокойство: я не знал теперь, что будет дальше.

Франкфурт, 12 ноября 1955 года

Мне приснилось, что я должен сдавать экзамен на диплом по социологии. У меня плохо обстояло дело с эмпирической частью исследования. Меня спросили, сколько отверстий в перфокарте, и я ответил наугад: двадцать. Это, конечно же, было неверно. С понятийным аппаратом было еще хуже. Мне предложили ряд английских терминов – я должен был раскрыть их точное значение в эмпирических социальных исследованиях. Один из них был: supportive. Я бойко перевел его: поддерживающий, оказывающий помощь. Но в статистической науке это, оказывается, означало нечто прямо противоположное, негативное. Сжалившись над моим невежеством, экзаменатор объявил, что хочет опросить меня по истории культуры. Он показал мне немецкий загранпаспорт 1879 года. В конце его, в качестве прощального напутствия, было написано: «А теперь отправляйся в путь, волчонок!» Этот девиз был выполнен из листового золота. Меня спросили, в чем тут дело. Я подробно объяснил, что использование золота в подобных целях восходит к русским и византийским иконам. К запрету на изображения там относились крайне серьезно: он не распространялся только на золото, самый чистый металл. Оттуда его использование в живописных изображениях распространилось на барочные потолки, затем на инкрустацию мебели, а золотое тиснение в паспорте является последним рудиментом этой великой традиции. Мои глубокие познания произвели на них впечатление, и я сдал экзамен.

28 ноября 1955 года

У меня случился жуткий скандал с матерью, которая заявила, что не обязана обеспечивать меня материально. Я заорал на нее: «Будь проклято тело, которое меня выносило!» Я перенес на нее гнев, вызванный на самом деле матерью J. (сверх-Я), и одновременно выразил свое желание умереть. NB: театральный пафос.

9 января 1956 года

Помню один замысловатый случай: в небольшом городе я ехал от вокзала в один квартал по маршруту, который казался мне очень знакомым. В этом квартале было множество ресторанчиков, где можно было хорошо поесть, но атмосфера была несколько louche[43]. В одном из них я неоднократно встречал девушку, очень смахивающую на проститутку: темноволосую и очень приятную, хотя и не красавицу; я регулярно спал с ней. Эти события настолько запечатлелись в моей памяти, что мне уже было трудно определить, не пережил ли я их на самом деле. Именно так настигает безумие.

24 января 1956 года

На следующий день после внезапной надежды и глубочайшей депрессии: я был на улице под неописуемо черным, плотно затянутым облаками небом. Оно несло в себе знамение надвигающейся катастрофы. Внезапно оно озарилось светом, как от молнии, но более желтым и не таким ярким, и он быстро, но не так быстро, как молния, метнулся то ли вверх, то ли вниз по облакам. Я сказал: «Это ураган», – и со мной согласились. Раздался долгий, неописуемый грохот, больше похожий на эхо взрыва, чем на гром; и дальше – ничего. Я спросил: «И это всё?» – и мне снова ответили утвердительно. Всё еще в сильном возбуждении и в то же время как будто успокоившись, я проснулся. Это произошло посреди ночи; затем я крепко уснул.

Франкфурт, 18 ноября 1956 года

Мне приснилась страшная тепловая катастрофа. От жара – какого-то космического – все мертвецы на несколько секунд вспыхнули в облике живых, и я понял: только теперь они окончательно мертвы.

Франкфурт, 9 мая 1957 года

Вместе с G. я слушал в концертном зале крупное вокальное произведение – должно быть, с хором. Важную роль играла в нем обезьяна. Я объяснил G., что это обезьяна из «Песни о Земле»[44], которая ушла оттуда и теперь, согласно общепринятой практике, выступает здесь в качестве гостя.

7 июня 1957 года

Мне снилось, что я в концлагере. Я услышал, как группа еврейских детей поет песню, в которой такие слова: «Нашу добрую мамму еще не повесили». (NB: J. называет свою мать «мамма».)

25 июня 1957 года

Меня должны были уже в который раз распять. Группа советников поддерживала меня. Тассило фон Винтерфельдт спросил меня, распинали ли меня когда-нибудь раньше. Он объяснил, что распятие весьма неприятно. Мне непременно нужно поделать вольные упражнения, чтобы разогнать кровь и избежать скованности и судорог в теле. Пока я пытался