Далёкие, близкие - Андрей Седых

я ее закончу, то моя серия будет охватывать эпоху от воцарения Екатерины II (’’Пуншевая водка”) до 1947 года (мой последний, еще ни на одном языке не вышедший современный роман); до сих пор в этой серии романов и философских повестей у меня был пробел: сороковые годы прошлого века. Разумеется, это сообщение не для печати, а только для Вас, на случай моей безвременной кончины. Тогда вспомните в некрологе”.

В 55 году он писал мне:

’’Если Чеховское Издательство кончится, я впервые останусь без русского издателя. В отличие от Вашего Гази-Гирея, денег у меня меньше, чем в море кефали, — даже много меньше. Терять деньги на своих книгах я никак не могу... Эмиграция дает погибнуть своему, теперь единственному настоящему издательству. И мы стоим перед ’’культурной катастрофой”, которая, конечно, по масштабу несколько поменьше других нынешних, настоящих катастроф, но все-таки чувствительна — особенно для пишущих людей, как мы с Вами. И я особенно интересуюсь тем, кто какой выход для себя находит”.

Предчувствие не обмануло Алданова. Чеховское Издательство прекратило существование, так и не успев выпустить его последний роман ’’Самоубийство”. И книгу эту, как памятник большому русскому писателю, уже после его смерти издал нью-йоркский Литературный Фонд.

В последние годы он как-то одряхлел, ходил с палочкой, сильно располнел и страдал одышкой. Однажды прислал из Ниццы свою фотографию и я ужаснулся: с карточки глядел на меня седой как лунь, необычайно постаревший Алданов. О смерти говорил часто, шутливо, но и не без некоторой нотки внутреннего беспокойства, — все спрашивал, что я напишу о нем в некрологе? В январе 57 года умер наш общий друг, старый народоволец, писатель и журналист Я. Л. Делевский. Когда-то мы постоянно встречались в читальном зале Национальной Библиотеки и всегда смеялись: зимой и летом, даже в тропическую жару, Делевский приходил в библиотеку в калошах с зонтиком... Марк Александрович мне написал:

’’Кончина Я. Л. Делевского нас чрезвычайно огорчила. Я всегда его почитал и любил: редкий был человек. Да, нас из ’’Последних Новостей” остается все меньше и меньше. Кто следующий? Последним должны быть Вы. Вероятно, Вы и самый молодой из оставшихся?”

Кто следующий?

Следующий был Алданов. После этого я получил от него только одно письмо, посланное за месяц до смерти, 23 января 57 года. Кончалось оно необычными для Марка Александровича словами:

— Не забывайте.

Алданова не забудут.

С. В. РАХМАНИНОВ

Рахманинов не был для Меня ни близким, ни далеким человеком. Я приходил к нему изредка за интервью для газеты, — Сергей Васильевич относился к журналистам, как к неизбежному злу, с которым, однако, надо мириться. Но был он таким внимательным и чутким человеком, что очень быстро посетитель чувствовал себя в атмосфере дружеской, а интервью незаметно превращалось в оживленное собеседование. Пользуюсь словом ’’оживленное” в смысле внутреннего содержания беседы, — Рахманинов никогда ни о чем не говорил равнодушно; если затронутая тема его не интересовала или была ему неприятна, он попросту молчал. Что касается внешней формы разговора, назвать ее оживленной нельзя было никак: Сергей Васильевич говорил очень медленно, характерным жестом потирая рукой лоб, тщательно подыскивая нужные ему слова, обдумывая свою мысль, и при этом часто закрывал глаза. Тогда его аскетическое лицо с опущенными веками становилось каким-то суровым и сосредоточенным, и глубокие складки на лбу резко вычерчивались. Он почти не жестикулировал. Обе свои длинные руки клал на колени, слегка при этом горбился, — это была та самая поза, которую принимал Рахманинов на концертной эстраде, садясь за рояль.

Слышал я Рахманинова в Париже, в зале Плейель, много раз. Техника и все особенности его игры прекрасно изучены и описаны музыковедами. Для не-музыкантов, приходивших слушать Сергея Васильевича, в игре его был некий элемент колдовства. Он выходил на эстраду медленным, немного утомленным шагом; фрак сидел на нем удивительно, — Сергей Васильевич всегда одевался у лучшего лондонского портного. Сдержанно раскланивался с публикой, усаживался за инструмент и, на несколько секунд, как бы задумывался. У него были особенные руки: большие, очень красивые, с длинными и в то же время мягкими пальцами, и он как-то особенно решительно клал их на клавиши. Лишних жестов Сергей Васильевич себе не позволял, презирая дешевые эффекты на эстраде, не ’’переживал” ни лицом, ни жестами. У Рахманинова не было того, что принято называть ’’мягким туше”. Б. В. Асафьев определял работу пальцев Рахманинова, как осязание у великих скульпторов. Не любил он и полутонов. Его пиано имело очень певучий звук, в форте была громадная мощь. Он начинал обычно спокойно, почти сурово, но постепенно звук нарастал, игра становилась динамичной, — слушатели вдруг чувствовали себя во власти необычайного мастера и сидели, как заколдованные.

’’Только те, кто слышали Рахманинова, его игру в последние годы, в последний период его жизни, — писала С. А. Сатина в своих воспоминаниях, — могут понять, что это был за пианист, могут понять, во что развился его пианистический талант”.

Таков был Рахманинов на эстраде. А в жизни он был очень вдумчивым, сосредоточенным человеком. Говорил голосом ровным, глухим, без модуляций. Разговор с чужим человеком завязывался с трудом. Временами казалось, что между Сергеем Васильевичем и собеседником стоит глухая стена. Но стоило коснуться темы, которая волновала или интересовала Рахманинова, как невидимая стена рушилась, он оживал, но никогда не впадал в суетливость и не старался переговорить собеседника.

В старых записных книжках у меня сохранились записи некоторых наших разговоров и отдельные эпизоды из его жизни. Многое я слышал от него самого, кое-что рассказали близкие люди или я прочел. Ничего систематического в этих записях нет, — это случайные заметки о Рахманинове.

Познакомились мы так. Сергей Васильевич пригласил прийти к нему в одиннадцать часов утра. В этот свой приезд в Париж он остановился в большом отеле, и меня удивило, что швейцар даже не проверил, ждет ли меня Рахманинов, а прямо сказал:

— Третий этаж. Аппартамент 375.

За дверью слышалась музыка. Рахманинов занимался. Рука замерла на звонке, — нельзя же прервать его! Я стоял и слушал. Минуты проходили, назначенный час был давно уже пропущен, а я знал, что Сергей Васильевич — очень аккуратный, сам никогда не опаздывал и не любит ждать других, — каждый час у него был расписан. Не знаю сколько бы времени это продолжалось без вмешательства коридорного лакея в полосатом жилете, который с подозрительным видом посмотрел на человека, неподвижно стоящего у чужой двери.

— Что вы здесь делаете, мосье?