Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Я шел к переправе без дороги — напрямик полем, меня удивило количество рваных осколков, которыми повсюду утыкана земля под ногами.

Немцы непрерывно обстреливают район переправы тяжелыми, дальнобойными орудиями. Вся местность просматривается немцами с Пушкинских Гор, поэтому саперы непрерывно жгут дымовые шашки, заволакивают мглистой дымкой долину Великой.

Вон там, за рекой, могила нашего Пушкина!

Очень трудно было найти 208-ю с. д. Совершенно измучился. Мне дали попутчика — офицера из дивизиона РС; он спешил и совершенно не считался с моими силами. Мучила жажда, на ходу я сосал снег, кое-где еще сохранившийся у корневищ кустарника. Порой я задыхался и вынужден был останавливаться. Никогда еще со мной не было на фронте, чтобы я не мог сделать дальше ни одного шага!

Замполит полка, в штаб которого мы наконец дотащились, долго не решался зажечь в палатке крошечный фонарик— над нами то и дело вертелись немецкие «ночники» и «самоварники». Минут за сорок до моего прихода прямым попаданием уничтожена была рядом в овраге кухня—побило лошадей, несколько человек унесли на носилках в полевой медпункт полка.

Спать я заполз в норку, вырытую на скате того самого овражка, на мягкий еловый лапник. Но ноги в мокрых сапогах все равно торчали наружу. Только заснешь — кто-нибудь пройдет мимо и зацепит за ноги, и так много раз. Меня знобило, и я всю ночь «играл в трясучку».

22 апреля.

Я принят в члены ВКП (б).

Не могу сидеть на одном месте, не могу справиться со своей радостью. Пошел в избу к агитаторам. Странно, что они так спокойно сидят и усердно работают над материалами и конспектами, готовясь к очередному заданию. И никто из них не знает, никто не догадывается, что со мной происходит,— ни Саша Королев, ни Коблик, ни Артемьев, ни Разин, ни Гунин, никто и не подозревает, как все они близки мне сейчас и дороги по нашему кровному, фронтовому братству — они, те, кто открыл мне дверь в партию.

Никто не заметил моего прихода. Я никому ничего не сказал— не хотел мешать и тихо вышел из избы на деревенскую улицу.

Меня всегда удивляло на войне, что никогда и ничем не удивишь нашего бойца; он разбирается в международных делах, почти никогда не скажет по этому поводу нелепости, и уж подавно от него не услышишь идиотской формулы немецкого солдата: «Политика — не мое дело».

Все это — влияние наших политработников, плоды их самоотверженного труда в полках, в батальонах, в ротах.

Почему мы начинаем побеждать фашистов? У нас не было превосходства в оружии и в умении вести войну, но всегда было превосходство в идеях, за которые мы боролись. Постепенно, в ходе войны, неравенство в вооружении исчезает и растет наше воинское мастерство. Когда идея овладевает массами и входит в сознание народа — она становится вполне материальной силой. Носителями же идей, проводниками идей нашей ленинской партии в народную гущу являются политработники. Меня всегда корежит, когда какой-нибудь недоумок называет их дьячками и псаломщиками.

В сообщениях Информбюро давно забытая нами формула: «Ничего существенного не произошло». Вероятно, происходит перегруппировка, подтягивание отставших тылов, прием пополнения...

Ждем вторжения союзников в Европу. Англия запретила выезд членам иностранных миссий и посольств — небывалый случай.

Дождь, дождь...

По грядкам огорода прыгают скворцы, пасутся. От дождя они похорошели: рисунок (белая крапинка) на их рубашках стал более четким. Скворцы под дождем кажутся подтянувшимися, щеголеватыми. Когда их видишь вблизи, они блестят, точно смазаны каким-то маслом. У них богатый разговорный язык. Просушивая на солнце, ероша перышки, они непрерывно перекидываются «словечками». Ни у каких больше птиц я даже приблизительно не слышал такого разнообразия интонаций, такого богатого словаря, когда они, сидя на ветке, ведут беседу парами или небольшими группками, но обязательно четными — по числу собеседников.

Что-то со мной происходит: головные боли усилились, какая-то слабость во всем теле и интеллектуальная вялость. Встану утром, позавтракаю, и опять тянет на койку. Ощущение усыхания, угасания. Трудно сосредоточиться, трудно даже читать. Работать могу только короткими урывками. В мускулах ног и рук какое-то мление, холодание, точно я иду без перерыва, нигде не останавливаясь уже несколько суток, а между тем я почти все время лежу.

25 апреля.

Сильный дождь. Что же будет с дорогами? Из наступления ничего не получилось. Есть приказ: приступить к оборудованию жесткой обороны.

Сможет ли, успеет ли человечество перенести свою культуру на другую планету и, омоложенное на той планете какими-то новыми обстоятельствами, продлить свое существование до бесконечности, или же его колыбель — Земля — станет и его могилой?

Поэты фронтовой газеты «За Родину» сочинили сообща такое произведение (нигде не напечатанное):

Я уж год на фронте. Всякое бывало.

Смерть меня обходит и пуля не берет. Потому что пуля мимо пролетала И давала мина пере-недолет.

Я уж год на фронте. Многое бывало.

Раз на поле боя встретил я козла. Голову скотине напрочь оторвало. Я свою попробовал — будто бы цела!

Я сижу в землянке, чайник закипает. Вдруг раздалась очередь у дзота моего.

Я гляжу на чайник — чайник протекает.

Я себя попробовал — вроде ничего.

Мы пришли с победой, мы отвоевали.

Встретил я в деревне друга своего.

У него на сердце ордена, медали. Я себя попробовал — вроде ничего.

2 мая.

С дорогой по-прежнему безобразие — вся расквашена. Холодно. Порою вместо дождя облака вдруг подбросят снег. Весна невеселая — запнулась от холода и стоит на одном месте.

Над Выбором то и дело появляются У-2 — подбрасывают нам продовольствие: под каждым крылом самолета симметрично подвязано по мешку; из кабины тоже торчит мешок.

Из нашего удара по «Пантере» ничего не получилось. Командование фронта смещено. Теперь у нас — Еременко, командовавший приморской армией в Крыму. Я думаю, что Попов (командовавший фронтом) и Вулганин (член Военного Совета фронта) виноваты в том, что еще по снегу не заготовили и не подвезли материалов для строительства основной дороги.

Коблик болен. Нарушен обмен веществ: на пальцах нарывы, ухо как у золотушного ребенка. Устал, подавлен. Я водил его в госпиталь, в Огородниково. Все дело в переутомлении.

На днях гуляли с Кобликом вдвоем. Поднялись на «Коро-левку». Это гора, на которой когда-то стоял со своим войском король Стефан Баторий. Сидели на огромном валуне и философствовали. Мысли о человечестве были у нас мрачноватые. Здесь всюду вокруг,