Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Человек — это война.

Придет время, когда войн не будет (впрочем, кто может поручиться, что не возникнут роковые конфликты с жителями иных миров?), придет время, когда войн не будет, но у человечества неизбежно будут возникать причины для страданий, появятся бедствия другого, чем война, порядка.

Ибо «движение—это мука материи» (Яков Бёме). А там, где нет страдания, там смерть. Судьба человечества — жить в радостях и страданиях. Человек и человечество трагичны по самому своему существу, органически трагичны.

На камне мы говорили о том, как мы устали. Да и в частях все чаще и чаще задают нам вопрос: «Когда война кончится?»

Меня страшит моя неспособность сосредоточиться и писать серьезные вещи. Усталость? Нет, что-то большее, чем просто усталость.

Я спросил Коблика, что больше всего поразило его на войне? Подумав немного, он ответил: «Моральная сила нашего человека, выносливость и способность жертвовать собой».

Наблюдая за ходом весны, я и в этом году убедился, что рост травы начинается еще под снегом. Несколько раз «брал пробу»: вот остался в лесу небольшой островок снега — подойди к самому его краю, отгреби сапогом снег, доберись до земли и увидишь бледные, еще не видавшие солнца побеги. В одном месте росточек травы даже проколол себе путь через тонкую кромку снега, вернее, протаял себе в нем лунку. В канавах, наполненных талой водой, раньше всего появились побеги калужниц («куриная слепота»), лютиков и конского щавеля.

4 мая.

В 1942 году у нас с Кобликом «точкой отсчета» был стог сена в Шутовке, теперь этой точкой стал серый камень-валун на горе «Королевка». Сегодня камень теплый, хотя день холодный, вихрастый от гонимых ветром изорванных облаков. Камень жадно вобрал в себя за немногие минуты тепло пробившихся сквозь облака солнечных лучей. Здесь, не отрывая глаз от манящих к себе Пушкинских Гор, мы опять устало говорили о судьбах человечества, о человеке.

Коблик изложил свои мысли категорически четко; их неприемлемость для меня предельно обнажилась:

— После войны человек возвратится сам в себя, опять найдет самого себя, от публичности, от растворения в общественном вернется к индивидуализму. Национальное, родовое, древнее оказалось гораздо значительнее, живучее, крепче, чем мы думали. По земле ходит древний человек. Оболочка нового на человеке гораздо тоньше, чем мы воображали.

— А как же быть,— спросил я,— с чертами человека советского периода? Ведь в нем много такого, что до революции совершенно не существовало в нашей стране.

И мы бурно поспорили с Кобликом, поспорили горячо и даже’ яростно. Потом вдруг оба затихли, и я спокойно сказал Коблику, как я понимаю, в чем вижу основные черты нового в советском человеке. Получилась такая примерно схема.

Чувство собственного достоинства: не ломает шапку, не гнет спину перед барином и хозяином. В поезде, в трамвае, в театре сидит как равный, кто бы то ни был его сосед справа и слева.

Ощущает себя хозяином не только своей конуры и сундука, а и чего-то неизмеримо большего.

Иное отношение к труду: не только как к заработку, а как к своей доле участия в грандиозных делах страны.

Более открытый, на виду у всех образ жизни: собрания, анкеты, «чистки», месткомы, завкомы и прочее и прочее.

Новое отношение к женщине и детям, равноправие женщины (хотя во многом, может быть, и формальное), более ответственное отношение к судьбе детей.

Возможность выбирать для себя жизненный путь, а не косная, традиционная прикованность к профессии отца и деда.

Изменения, связанные с отделением церкви от государства и с антирелигиозной пропагандой.

Когда я кончил, Коблик сказал:

— Яс вами совершенно согласен и даже мог бы кое-что добавить. Но это только часть вопроса. После войны философия все-таки обязательно должна вернуться к утверждению ценности отдельного человека. В школьной социологии человек заслонен всякого рода «прибавочными стоимостями», хотя в глубине истинного марксизма заложено правильное понимание ценности отдельного, неповторимого человека. Но догматики убивают это в марксизме. Марксизм-ленинизм превыше всего ценит человека.

— Да, это все верно,— сказал я,— а вот насчет индивидуализма — нет, я с вами не согласен.

Вот так и сидим мы на камне, беседуем, пока до озноба не застынем на ветру. Синяя-синяя даль... Внизу по холмам, среди отдельных пятен леса, далекие дымки солдатских костров. Но воздух прозрачен.

Сегодня могила Пушкина кажется ближе-

5 мая.

Весна скупая: что-то цедит сквозь зубы, и не услышишь от нее ни одного ласкового слова.

Я дошел до такого состояния, когда беседы с людьми, с героями уже ничего не прибавляют. Усталость. Биографии, биографии, биографии...

Вместо углубленной творческой работы над каким-нибудь одним образом, над чьей-нибудь судьбой — мелькание эпизодов, биографическая скороговорка, анкетная суетня.

У меня такое чувство, словно я уродую самого себя, продолжая работать в армейской газете. Пора, давно пора начать работу над чем-то большим. Но как это сделать? Я врос в армейский организм, я втянут в шестеренку войны, и мне до самого конца не вырваться из ее зубьев.

Язык:

«Вкусная черника,— витамины прямо трещат на зубах».

«Если мы работаем, то будьте уверены — раз, два, пополам и — надвое!»

«Мир полон вопросительных знаков».

«Артиллерия капусту везет» (человек врет).

В Невельской дивизии много бывших уголовников. Командир роты разведчиков посылает группу на разведку. Разведчики начинают торговаться:

— А что дадите, если приведем языка?

— Получите водку, получите ордена.

Группа захватила десять немцев, но привела к себе в штаб только двух. Остальных немцев до поры до времени спрятали в погребе.

Когда эту группу разведчиков опять отправили за языком, они привели из погреба еще двух немцев. И так действовали несколько раз, выдавая только по одной паре языков, и каждый раз что-нибудь, да получали за это.

Только в штабе фронта, когда все десять пленных были сведены вместе, разобрались в этой механике. Наказание последовало мгновенно: все пошли в штрафную роту.

Было и такое.

Группа идущих на разведку встречается с группой, уже возвращающейся из ночного похода. Счастливцы ведут четырех пленных. Быстро сговариваются друг с другом и за водку делят четырех пленных поровну между двумя группами. Для приличия первая группа отсиживается в лесу и затем является в штаб через правдоподобный промежуток времени, приведя с собою двух языков. Случай, конечно, редкий. Наказание последовало суровое.

13 мая.

Почему у некоторых видов насекомых самки после оплодотворения пожирают самцов? Нет ли в организме самцов какого-либо вещества, совершенно необходимого для того, чтобы самки принесли