Гражданин Бонапарт - Николай Алексеевич Троицкий

ли не англоманом, во всяком случае — антифранцузом. Он сразу стал тормозить русско-французские переговоры о союзе, препираясь с Талейраном из-за каждого слова, а то и буквы, даже запятой. Наполеон в сердцах назвал его в письме к Талейрану «наглым и глупым»[1532]. Но глупость и наглость посланника мало его беспокоили: что ему посланник, если он решал все основные вопросы в прямом и уже вполне дружественном диалоге с самим императором России?..

В общем, март, первый месяц той самой весны, когда Россия и Франция должны были приступить к решающим действиям по фронту от Дуная до Инда, сулил Наполеону и всей Франции успех, необходимый, по словам Наполеона, «для мира и всемирного счастья»[1533]. День за днём проходили для первого консула в приятных заботах и радостном ожидании. В один из таких дней из Петербурга в Париж пришла ошеломляющая весть: император Павел I убит.

Да, в официальную версию о том, что 46-летний, физически здоровый и крепкий монарх умер своей смертью, «от апоплексического удара», и в России и за границей мало кто верил. Иностранная (в частности, французская) агентура дозналась незамедлительно: по свидетельству очевидца, «когда дипломатический корпус был допущен к телу (точнее, к гробу с телом Павла I; покойник лежал в шляпе, прикрывшей пролом его черепа, и с широким галстуком на раненой шее. — Н.Т.), французский посланник, проходя, нагнулся над гробом и, задев рукой за галстук императора, обнаружил красный след вокруг шеи»[1534]. Быстро проговорились и участники заговора, причём, как подметила осведомлённая современница тех событий княгиня Д.X. Ливен (сестра первого российского шефа жандармов А.X. Бенкендорфа), «не только никто из заговорщиков не таился в совершённом злодеянии, но всякий торопился изложить свою версию о происшедшем и не прочь был даже в худшую сторону преувеличить своё личное участие в кровавом деле»: мол, спасали Россию[1535].

Возможно, кто-то из них затесался в это «дело» и по соображениям патриотическим: «бей царя — спасай Россию!». Но главным мотивом для цареубийц была всё-таки корысть — сословная, фамильная, личная и, конечно, материальная. Потому и «дело» их выдалось не просто кровавым, но изуверски жестоким. Описание цареубийства самими цареубийцами достойно пера Шекспира[1536]. Первым ударил императора Николай Зубов — золотой табакеркой в висок. Павел устоял на ногах, но другие заговорщики остервенело набросились на него. «Его повалили на пол, били, топтали ногами, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, задушили шарфом Скарятина», — так рассказывал об этом со слов очевидца генерал М.А. Фонвизин[1537]. Этот очередной[1538] и последний в России дворцовый переворот заключал собой историю российской государственности XVIII в., примечательной, по определению французского маркиза А. де Кюстина, как «абсолютная монархия, умеряемая убийством»[1539].

О том, что Павел I не просто умер в ночь на 12 марта, а был убит, Наполеон узнал одним из первых в Европе. Его всезнающие осведомители, которыми он обзавёлся и в Петербурге благодаря шпионскому гению Ж. Фуше, информировали его о причастности к заговору против Павла англичан. По слухам, за несколько дней до 12 марта Наполеон уже знал о готовящемся цареубийстве, и «люди первого консула неслись будто бы из Парижа в Петербург — предупредить и уберечь Павла»[1540], но не успели.

Известие о том, что Павел убит, потрясло Наполеона. «Говорят, — читаем об этом у Вальтера Скотта, — что первый раз в жизни у него вырвались слова: «Боже мой!»»[1541]. Первый консул в те дни был таким безутешным и яростным, каким его никогда не видели. «Они промахнулись по мне 3-го нивоза в Париже[1542], но попали в меня в Петербурге!» — кричал он, имея в виду англичан и российских англофилов, которые шарфом и табакеркой разрушили едва воздвигнутый им с таким искусством и такими трудами каркас русско-французского союза. Да, в ту мартовскую ночь, когда заговорщики ворвались в спальные покои императора Павла I, загублен был не только сам император, но вместе с ним в зародыше и русско-французский союз.

Официальная Англия восприняла убийство российского государя как божий дар — долгожданный и счастливый. Радовались цареубийству и российские англофилы, шокируя своей радостью нейтральную Европу. Характерный эпизод, героиней которого была Ольга Жеребцова, запечатлён, по рассказам самой героини, в «Былом и думах» А.И. Герцена. По пути из Петербурга в Лондон Жеребцова задержалась в Берлине, где и «получила, танцуя на бале у прусского короля, весть о том, что Павел I убит. Вовсе не скрывая радости, она с восторгом объявила новость всем находившимся в зале. Это до того скандализировало прусского короля, что он велел её выслать в двадцать четыре часа из Берлина»[1543].

Убийство Павла I при всех его драматических последствиях (негативных для Франции и позитивных для Англии, а для России — и тех и других) не могло сбить Наполеона с его курса на союз между Францией и Россией, и он добьётся этого союза, но какою ценой? — как недолгого перерыва между четырьмя (!) войнами с Россией. Возможно ли было предвидеть такой круговорот событий в 1801 г.?

5. Покой и воля?

«На свете счастья нет, но есть покой и воля», — эти слова А.С. Пушкина невольно приходят в голову, когда задумываешься о калейдоскопе побед и утрат, надежд и разочарований, вплоть до стресса на грани жизни и смерти, пережитых Наполеоном в 1800–1802 гг. Здесь и триумф Маренго, и Амьенский мир, власть и поклонение большинства нации, но здесь и гибель Дезе, и Леклерка, крах русско-французского союза, дворцовые интриги и семейные склоки (о них ещё поговорим), а главное, как мы увидим, попытка за попыткой врагов первого консула убить его куда более зверским способом, чем тот (табакеркой и шарфом), которым убили Павла I. Что могло быть тогда для Наполеона заменой или аналогом счастья? — можно сказать, покой (т.е., в первую очередь, мир — в семье, в стране, на континенте, под личным контролем) и воля (достаток сил и возможностей для того, чтобы обеспечить и контролировать покой).

После гибели Павла I первоочередной задачей для Наполеона стало урегулирование отношений с Россией — заключить хотя бы договор о мире. Первый консул знал не только о тех (поимённо), кто убивал Павла, но и о причастности нового царя Александра Павловича к заговору против отца. В первые же дни после 12 марта, когда Александр I появился на людях в сопровождении