Петр I - Сергей Эдуардович Цветков

Они вновь появились перед собранием. Церемония продолжилась. Вперед выступил Шафиров и зачитал манифест об отстранении Алексея от престола. Петр припомнил сыну все его вины, ничего не забыл. Начал с описаний своих стараний дать царевичу должное воспитание и образование: «…И для того ему от детских лет его учителей не токмо русского, но и чужестранных языков придали и повелели его оным обучать», чтобы обучен был «читанием на оных и гистории и всяких наук воинских и гражданских, достойному правителю государства принадлежащих». Однако все отцовские старания не пошли впрок — наследник наук не познал, прилежания не проявил и учителей не слушал. Не помогли ни отеческие внушения, ни наказания. Более того, царевич «ни к воинским, ни к гражданским делам никакой склонности не являл, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми, которые грубые и замерзелые обыкности имели». Не образумился сын и после женитьбы — с супругой жил в крайнем несогласии. Тогда-то и лопнуло отцовское терпение, и царевич был предупрежден, что Петр, как государь, не может «такого наследника оставить, который бы растерял то, что чрез помощь Божию… получил, и испроверг бы славу и честь народа российского, для которого отец и здоровье свое истратил, не жалея в некоторых случаях и живота своего».

Далее повествовал Петр о том, как царевич признал себя недостойным наследия, а он пытался его «на путь добродетели обратить» и вызвал в Данию, но сын отдался под протекцию чужестранного государя. «И хотя он — сын наш, за такие свои противные от давних лет против нас, яко отца и государя своего, поступки, особливо ж за сие на весь свет приключенное нам бесчестие чрез побег свой и клеветы, на нас рассеянные», достоин был царевич «лишения живота», однако отец решил сохранить ему жизнь, с тем чтобы он отрекся от престола в пользу «другого сына нашего, Петра».

В гробовой тишине Алексей еле слышным голосом произнес слова заготовленного для него «Клятвенного обещания» — об отречении от престола в пользу своего сводного брата, царевича Петра Петровича, после чего подписал бумагу. Затем все пошли в Успенский собор, и здесь Алексей поклялся перед крестом и Евангелием «воле родительской во всем повиноваться и того наследства никогда ни в какое время не искать, и не желать, и не принимать его ни под каким предлогом». Все присутствующие начали присягать новому наследнику. В последующие дни Москва, Петербург и вся Россия целовали крест Петру Петровичу.

Вечером 3 февраля в Преображенском был дан большой пир. Разошлись, как обычно, далеко за полночь, но царь отправился не в опочивальню, а в свой рабочий кабинет. Ему не спалось, он мучился подозрениями. Весь вечер, за пиршественным столом, ему казалось, что на него смотрят не лица, а личины. Сын назвал двоих. Вздор! Изменников гораздо больше — они вокруг, они не оставили свои коварные замыслы! Сейчас небось думают, что легко отделались. Как бы не так! Розыск только начинается. Уже нарушив свое слово — о безусловном прощении сыну, Петр не собирался держать его и дальше. В возбуждении он придвинул к себе бумагу и чернильницу, взял перо…

На другой день Толстой вручил Алексею опросные пункты, написанные царем собственноручно. Письменное приглашение ответить на них звучало угрожающе: «Понеже вчерась прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочего тому подобного, а ежели что утаено будет, то лишен будешь живота; на что о некоторых причинах сказал ты словесно, но лучше очистить письменно по пунктам. Все, что к сему делу касается, хотя что здесь и не написано, то объяви и очисти себя, как на сущей исповеди, а ежели что укроешь и потом явно будет, на меня не пеняй: понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон».

Алексей засел за ответ. Четыре дня писал он длинную, бессвязную повесть о своей жизни. К уже названным прежде Кикину и Афанасьеву примешал всех, с кем когда-либо говорил о своих отношениях с отцом, — учителя Никифора Вяземского, тетку, царевну Марию Алексеевну, дядю Авраама Лопухина, сенатора Петра Апраксина, брата адмирала, сенатора Самарина, Семена Нарышкина, князя Василия Долгорукого, князя Юрия Трубецкого, своего духовника Якова Игнатьева и многих других: все они-де учили его батюшку не любить. Одно лицо, одну особу старался всячески обелить и выгородить — Евфросинью: «О письмах твоих ко мне и от меня к тебе она не ведала. А когда я намерился бежать, взял ее обманом, сказав, чтоб проводила до Риги, и оттуды взял с собою и сказал ей и людям, которые со мною были, что мне велено ехать тайно в Вену для делания алиянсу против турка и чтоб тайно жить, чтоб не ведал турок. И больше они от меня иного не ведали».

В Москве и Петербурге начались аресты. Городские заставы закрыли, аптекарям запретили продавать мышьяк, чтобы кто-нибудь из подозреваемых не отравился. Названных царевичем лиц брали ночью, в постелях, и сразу ковали в кандалы и железный ошейник. С дыбы, с кнута добывали у них имена единомышленников, пособников и свидетелей. Давно уже Преображенские застенки не видели такого скопления арестантов — пятьдесят человек, сто, двести, триста… С утра вокруг Преображенского толпился народ — одни приходили сюда в надежде узнать об участи родственников и знакомых, другие — чтобы полюбопытствовать, как идет розыск.

Петр читал допросные листы и удовлетворенно кивал. Вот они, изменники, долгие бороды, попались, наконец! Похоже, Алексей был откровенен. Когда б не духовник его Игнатьев да не Кикин, никогда бы не дерзнул он на такое неслыханное зло… Однако одного имени сынок все же не назвал — матери своей. А так ли уж чиста монахиня Елена? Сдается ему, что без Суздаля в этом деле не обошлось.

10 февраля Суздальский Покровский монастырь окружили солдаты. Гвардейский капитан Скорняков-Писарев перетряхнул сундуки и ларцы в кельях Евдокии, просмотрел даже поминальные списки. Царю отписал, что измена явная: инокиня Елена ходит в мирском платье, а на алтаре монастырской церкви имеется запись «Молитвы за царя и царицу», в которой имена Петра и Евдокии стоят рядом — словно и не было никогда развода и пострижения! Скорняков забрал с собой в застенок Евдокию, всех сидевших в царицыных кельях стариц, крылошанок и девиц, весь церковный причт и монастырскую прислугу, а также игумена Сновидского монастыря Досифея, который открыто молился о здравии царицы Евдокии, — всего полтораста человек. Правда, обнаруженные