Пятнадцать дорог на Эгль - Савва Артемьевич Дангулов

том, чтобы венгерская поэзия стала для Куна наставницей борьбы, учительницей жизни. Я сказал: свою роль... Главное же в ином: так было не однажды и не только с Бела Куном — венгр, став революционером, становился верноподданным родной поэзии. А подчас процесс был и обратным: поэзия приводила венгра в революцию... Кто-то сказал: только случайность отторгла дипломатию от семьи искусств. Впрочем, история исправила эту ошибку.

Ну, что ж, в этой максиме есть свой смысл.

У Чичерина был Моцарт.

У Бела Куна — Петефи.

Но об этом впереди.

Коммуна? Подобно Коммуне парижан? Конечно, это сравнение условно. Венгерскую республику многое отличает от Парижской коммуны. К моменту создания республики рабочий класс был, конечно, не тем, что в пору парижских баррикад. Существовала Страна Советов, несмотря на все невзгоды в ту пору, сила для новой Венгрии дружественная. В самой Венгрии обстановка была иной — борьбу возглавляла партия коммунистов, да и сам рабочий класс был силой более зрелой. И все-таки много было общего с Коммуной парижан. Венгрия не могла воспользоваться в полной мере помощью Страны Советов — не было общей границы.

Чтобы удержать этот остров, требовалось искусство немалое. Нет, не только военное, хотя это по понятным причинам было главным, но и дипломатическое: сплотить друзей, склонить на сторону республики колеблющихся, по возможности нейтрализовать врагов. Партия венгерских коммунистов поручила руководство этими важнейшими делами — военными и дипломатическими Бела Куну.

Первый дипломат Венгерской Коммуны? Да, именно. И дело не только в интеллекте Куна, в знании языков (он знал русский и немецкий), в связях, которые у него были с миром зарубежных коммунистов, но и в самой природе ума и интеллекта: гибкого, острого и точного.

Необыкновенно много дает в этой связи переписка наркоминдела Венгерской Коммуны с революционной Россией, к которой этот человек питал чувство любви и верности, и прежде всего с Лениным и Чичериным. В высшей степени интересно и благодарно было проникнуть в эту переписку. Конечно же, Кун понимал, что спасением для Коммуны был бы прорыв карпатского барьера. Кун не скрывал, что он возлагает немалые надежды на соединение сил венгерской и русской революций. В этом свете переписка Куна с русскими полна великого смысла.

Есть письмо Куна Ленину — в этом письме весь Кун, его революционная страсть и преданность рабочему делу.

Вот оно.

«Благодарю за Вашу телеграмму, в которой содержится одобрение моей внешней политики. Я с гордостью считаю себя одним из самых ревностных Ваших учеников... Я думаю, что очень хорошо знаю Антанту. Знаю, что она будет до конца бороться против нас. В этой войне возможно лишь перемирие, но мир — никогда. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Еще раз выражаю благодарность за Ваши замечания».

Наверно, пониманию Петефи как поэта, чьей сутью была революция, Бела Кун обязан Эндре Ади. И дело не только в том, что Ади как поэт возник в грозовое время, но и в ином: Ади видел в Петефи предтечу революционных событий нашего века и сражался против тех, кто не хотел этого видеть.

Тот, кто думает, что у поэзии Петефи на его родине были только пламенные глашатаи, ошибается. Даже те, кто видел в Петефи провозвестника 1848 года, не хотели в нем видеть поэта грядущей революции. А как не видеть в нем глашатая революции будущего, когда стихи его прямо говорили об этом:

Дай, свобода, глянуть в твои очи! —

Мы тебя искали дни и ночи,

По земле, как призраки, блуждали,

Звали мы тебя и ожидали.

С нами ты — и нам никто не страшен,

Божество единственное наше!

Пред тобой — бессмертной и священной —

Падают все идолы мгновенно.

Все же ты бесправной оставалась,

Словно Каин, по земле скиталась,

За тобою палачи следили,

Твое имя к плахе пригвоздили.

Срок пришел, и те лежат в могиле,

Что тебя похоронить спешили,

Срок пришел — и мы с тобою вместе,

Ты средь нас — на королевском месте.

Ты одна — король и повелитель,

Ты одна — наш друг и покровитель,

В честь твою не факелы сверкают,

То сердца огнем у нас пылают.

О, свобода, в душу посмотри нам,

Ясным взглядом душу озари нам,

Чтоб окрепли силы у народа,

От сиянья глаз твоих, свобода!

Но, свобода, что ж ты побледнела?

Иль о прошлом дума налетела?

Иль не все мы сделали, быть может?

Или страх за твой венец тревожит?

Не страшись! Скажи нам только слово.

Только стяг твой подними. И — снова

Встанет войско грозно и сурово,

На победу и на смерть готово... [6]

Истинно, не в человеческих силах отвратить ассоциации с грядущими революционными боями, а если говорить точнее, то с Венгерской Коммуной — она мерещилась недругам революции в стихах Петефи.

И вот она — попытка умалить светило. Повременить с зарей.

«Петефи — вообще небольшой художник, — писал поэт-декадент Михай Бабис. — Впечатления отражаются в его поэзии в сыром виде, они меньше, чем это было возможно, переплавляются в горниле души. В языке его мало индивидуальной окраски. — Мы все знаем, насколько ограниченным и мещанским было его мировоззрение. Столь же ограниченны и наивны были его эстетические взгляды...»

Впрочем, все сказанное лишь предпосылка к главному:

«Мы должны разбить иллюзии тех, кто усматривает в Петефи предшественника современных революционных поэтов».

Последнее прямо адресовано Эндре Ади и определено примитивным страхом перед грядущим.

И ответное слово Ади исполнено гнева не столько потому, что он защищает себя, сколько потому, что выступает на защиту великого своего предтечи.

«Мертвые и живые, прожорливые ничтожества, писавшие до сих пор о Петефи, стыдитесь! По-настоящему вы его не любили, никогда! Петефи жил ради нашей эпохи, ради нашего поколения... Этот презираемый молодой человек — Шандор Петефи, этот народный поэт... видел ясней и лучше всех... Мы постараемся защитить его и от его жалких друзей... Нам нужна не романтическая свобода, а та свобода, о