Возрождение - Уильям Джеймс Дюрант

II. Пока он высаживал войска на неаполитанском побережье, феодальные бароны подняли восстание против Арагонского дома и вступили в союз с иностранными врагами короля. Ферранте встретил эти одновременные вызовы с гневной отвагой, преодолел их и отомстил с мрачной свирепостью. Одного за другим он заманивал своих врагов притворным примирением, давал им превосходные ужины, некоторых убивал после десерта, других заключал в тюрьму, несколько человек умерли от голода в его подземельях, некоторых держал в клетках для своего удовольствия, а когда они умирали, бальзамировал их, одевал в их любимые костюмы и хранил в качестве мумий в своем музее;5 Однако эти истории могут быть «военными зверствами», придуманными историками из враждебного лагеря. Именно этот король так справедливо обошелся с Лоренцо Медичи в 1479 году. В 1485 году революция едва не погубила его, но он восстановил свои позиции, завершил долгое тридцатишестилетнее правление и умер среди всеобщего ликования. Оставшаяся часть истории Неаполя относится к краху Италии.

Ферранте не продолжил покровительство Альфонсо ученым, но привлек в качестве своего премьер-министра человека, который был одновременно поэтом, философом и искусным дипломатом. Джованни Понтано создал Неаполитанскую академию, которую основал Беккаделли. Ее членами были литераторы, которые периодически встречались, чтобы обменяться стихами и идеями. Они взяли себе латинские имена (Понтано стал Джовианом Понтанусом) и любили думать, что продолжают, после долгого и жестокого перерыва, величественную культуру императорского Рима. Некоторые из них писали на латыни, достойной Серебряного века. Понтанус написал латинские трактаты по этике, восхваляя добродетели, которые якобы игнорировал Ферранте, и красноречивое эссе De principe, рекомендующее правителю те приятные качества, которые двадцать лет спустя будет порицать «Князь» Макиавелли. Джованни посвятил этот образцовый трактат своему ученику, сыну и наследнику Ферранте Альфонсо II (1494–5), который на практике исполнял все то, что проповедовал Макиавелли. Понтано преподавал как в стихах, так и в прозе, излагая в латинских гекзаметрах тайны астрономии и правильного выращивания апельсинов. В серии приятных стихотворений он воспел все виды нормальной любви: взаимный зуд здоровой юности, нежную привязанность молодоженов, взаимное удовлетворение в браке, радости и горести родительской любви, слияние супругов в одно существо с годами. В стихах, казалось бы, таких же спонтанных, как у Вергилия, и с удивительным знанием латинской лексики он описал праздничную жизнь неаполитанцев: рабочие, растянувшиеся на траве, атлеты на своих играх, пикники в своих повозках, соблазнительные девушки, танцующие тарантеллу под звон бубнов, парни и девушки, флиртующие на набережной, влюбленные, которые проводят свидания, голубоглазые, принимающие ванны в Байе, как будто не прошло пятнадцати веков со времен восторгов и отчаяния Овидия. Если бы Понтано писал по-итальянски с тем же мастерством и изяществом, с каким он сочинял латинские стихи, мы бы поставили его в один ряд с двуязычными Петраркой и Полицианом, у которых хватало ума шагать в ногу с настоящим, а также бродить в прошлом.

После Понтано самым выдающимся членом Академии был Якопо Санназаро. Как и Бембо, он умел писать по-итальянски на чистейшем тосканском диалекте — далеко не так, как неаполитанская речь; как Полициан и Понтано, он мог сочинять латинские элегии и эпиграммы, которые не посрамили бы Тибулла или Марциала. За одну эпиграмму, восхваляющую Венецию, Венеция прислала ему шестьсот дукатов.6 Альфонсо II, воюя с Александром VI, брал Саннадзаро с собой в походы, чтобы тот пускал поэтические дротики в Рим. Когда Справедливый Папа, на гербе которого семья Борджиа изобразила испанского быка, взял Джулию Фарнезе в качестве своей предполагаемой любовницы, Саннадзаро осыпал его двумя строками, которые, должно быть, заставили солдат Альфонсо пожалеть о своем незнании латыни:

Europen Tyrio quondam sedisse iuvenco quis neget? Hispano Iulia vecta tauro est;7

то есть:

Что когда-то на тирийском быке сидела Европа, кто сомневается? Испанский бык несет Джулию.

А когда Цезарь Борджиа вышел на поле боя против Неаполя, в его сторону полетели колючки:

Aut nihil aut Caesar vult dici Borgia; quidni? cum simul et Caesar possit et esse nihil;8

т. е,

Цезарь или просто Борджиа; но почему не оба, ведь он и то и другое одновременно?

Подобные выпады передавались из уст в уста в Италии и стали основой легенды о Борджиа.

В более мягком настроении Саннадзаро написал (1526) латинскую эпопею «О рождении Девы» (De partu Virginis). Это был поразительный tour de force: он использовал классический механизм языческих богов, но привнес их в качестве дополнений к евангельскому повествованию; и он осмелился сравниться с Вергилием, процитировав знаменитую Четвертую эклогу в основной части поэмы. Это была превосходная латынь, восхитившая Климента VII, но сегодня в ней не заблудится даже папа римский.

Шедевр Саннадзаро написан на живом языке его народа, в переплетении прозы и стихов — «Аркадия» (1504). Подобно Феокриту в древней Александрии, поэт устал от городов и научился любить сельский аромат и покой. Эти городские настроения Лоренцо и Полициан с очевидной искренностью выразили за двадцать лет до этого. Пейзажи в живописи того времени свидетельствовали о растущем уважении к сельской местности; и люди мира стали говорить о лесах и полях, журчащих ручьях и мужественных пастухах, ублажающих влюбленных. Книга Саннадзаро подхватила этот поток фантазий и обрела такую славу и популярность, какой не удостаивалась ни одна другая книга итальянского Возрождения. Он ввел своих читателей в воображаемый мир сильных мужчин и прекрасных женщин — никто из них не был старым, и большинство из них были обнажены; он описал их великолепие и великолепие природных сцен поэтической прозой, которая задала