Красное вино - Франтишек Гечко

Действительно, стучали. Кристина села на кровати. За окном вспыхнул свет, снова раздался стук. И голос, явственный и четкий, позвал: «Кристина!» Она встала, впотьмах пошла отворять. Но за дверью, что ведет на двор из кухни, не было никого. Кристина выглянула. Тихо падал снег. Кристина подождала на пороге — быть может, муж и сын зашли в сарай. Перебежала, босая, к окошку. Никого. Тишина. Дверь сарая закрыта. Кристину охватил озноб. Вбежав в комнату, она снова улеглась в кровать. Не сразу вернулось к телу прежнее тепло. Что же это было? Ведь это ей не приснилось!

Вдруг опять — будто кто-то зажег спичку за окном справа. И опять — стук. Сильный, энергичный. И голос: «Кристина!» Похоже на голос Урбана. Наверное, худо со свекром… Или умерли уже… Кристина побежала отворять. За дверью — ни души! С трудом заложила Кристина щеколду и добралась до кровати. Она вся дрожала от ужаса, стучала зубами. Зарылась с головой в перины и так лежала, пока не согрелась. Потом выпростала голову — трудно было дышать под периной. Дом тонул в тишине. И страх немного отступил.

Опять! Будто молнией озарилось окно! И быстрый стук, и голос — ласковый такой: «Кристина!» Почудилось ей, что это голос старого Михала Габджи! Она чуть не сомлела со страха. Сойти бы с кровати, зажечь лампу… Но если посреди комнаты ее застанет молния, и стук, и голос того за окном — она умрет на месте! Проснулась Магдаленка; глядя на мать, захныкала от страха. Когда девочка стихла и уснула, Кристина хотела начать молитву, да все забыла — даже то, что повторяла ежедневно! В перебудораженных мыслях не выловить ей ни словечка из «Отче наш»…

Так маялась Кристина, накрывшись с головой; лишь бы не видеть ничего и не слышать! Прошла, кажется, вечность…

Урбан и Марек долго стучались в дом. Наконец стук — уже не в стекло, а в раму — услышала Магдаленка. Напрасно покликав мать, девочка слезла с постели, зажгла лампу и со светом подошла к окошку. Отвела занавеску — а за окном лица татеньки и братца!

— А что маменька — спят? — спросил Урбан у дочери, едва переступив порог.

— Я их никак разбудить не могла…

— А мы-то барабаним уже полчаса. И спички жгли — мол, что такое с вами!

Кристина очнулась от кошмара, только когда муж и сын вошли в комнату.

— Татенька уже, бедняжка, перед судом божиим… — сообщил Урбан.

— И они три раза звали вас, — добавил Марек. — Все голову поднимали, искали вас глазами, звали: «Кристина!» После третьего раза тетя Иозефка закутались в платок да подали им руку. Дедушка долго держали их руку — пока не умерли. Сказали еще — мол, обидели они вас…

Кристина открыла рот, хотела вскрикнуть, но голос ей отказал. Она задыхалась. В горле где-то колотилось сердце. Прерывисто дыша, она наконец выдавила по слогам:

— Три ра-за они сту-чали в о-кош-ко!..

— Это тебе приснилось, — возразил Урбан.

— Нет, нет, — я их по голосу узнала…

Кристина тряслась как осиновый лист.

Урбан и Марек смотрели на нее, ошеломленные.

3

МАРЕК И ЛЮЦИЯ

ОТДАЙТЕ МАЛЬЧИКА УЧИТЬСЯ!

Жизнь в Зеленой Мисе и в Волчиндоле, опьяненных свободой, напряжена до предела. Она не рвется в клочки только потому, что соткана из прочных пеньковых волокон. Наполняя мешки и корзины, она растягивается в более слабых местах, образуя выпуклости. Хорошенько открыв глаза, увидишь здесь целые роги изобилия; хорошенько навострив слух, услышишь, как в недрах земли ключом клокочут жизненные соки. Зеленомисский тучный чернозем отяжелел полновесными колосьями, увесистыми клубнями сахарной свеклы. А волчиндольские солнечные склоны прогибаются под тяжестью виноградных гроздьев и фруктов. Казалось, природа развязала тут все четыре конца щедрого своего узла, чтоб вознаградить людей за все, что было отнято у них за долгие и разорительные годы войны.

Когда настало время жатвы и молотьбы, когда зерно сушилось в амбарах, а виноград, созрев, шипел в дробилках над кадками и сусло бродило в чанах, разогревшихся от внутреннего жара, — когда обе эти работы, столь сходные между собой и столь угодные богу, были в самом разгаре, — в домик с красно-голубой каймой, над которым прибита дощечка с надписью:

СТАРОСТА ДЕРЕВНИ ВОЛЧИНДОЛ,

явился человек в очках; не старый и не молодой, с козлиной бородкой. Кристина уже собралась выпроводить его со двора неприветливым словом — ничего, мол, не покупаем, — как учитель Коломан Мокуш, которого она совсем и не заметила, заглядевшись на бородатого, крикнул Урбану, вышедшему из дома:

— Это директор виноградарской школы в Западном Городе к вам. Не отдадите ли сына учиться?

Бородатый — то есть директор, хотя он и смахивает на агента суконной фабрики, — вежливо снял шляпу, довольно потрепанную и выцветшую, и подал Габджам руку.

Габджи приняли гостя почти благоговейно, как будто уже видели его где-то раньше за добрым делом. Они ввели его и учителя в дом. Кристина трижды извинилась: «Не обессудьте, у нас тут темновато!», «Прощенья просим — не убрано у нас!», «Постойте, я сперва вытру!» Она обмахнула сиденья передником и тотчас усадила пришедших за стол. Урбан не сразу нашел, что сказать, а потому вышел принести вина; впрочем, то была самая выразительная речь для виноградаря, к которому явился нежданный гость. Пока он возился в подвале, Кристина призналась, как она, введенная в заблуждение бородой директора, собиралась было выставить его. Она-то думала, что он хочет сбыть партию сукна, а у нес, к сожалению, есть горький опыт с домовыми агентами: материю продают реденькую, слабую… Такое милое лицо сделалось у Кристины во время этого объяснения, что директор, раза два назвавший ее уже «пани старостова», совсем смутился и стал величать ее «милостивая пани». Хорошо, что явился Урбан с вином, — конечно, самым лучшим из всего, что хранилось в подвале, — и «милостивая пани» получила возможность на время отвернуться от гостя, — по крайней мере на то время, пока с лица ее схлынет румянец смущения.

Но вот завязался разговор, в котором каждое десятое слово было непонятно и требовало разъяснения: для директора, говорившего по-чешски, с одной стороны, и для Кристины, знавшей только словацкий — с другой; и «милостивая пани» узнала, что бородатый на самом деле хочет сманить Марека