Красное вино - Франтишек Гечко

— Только ты вернулся с войны, Урбан, а теперь мне с Мареком разлучаться? — с болью проговорила она; и это прозвучало до того убедительно, что мужчинам пришлось много потрудиться, чтобы хорошими словами заткнуть на сердце матери все раны, через которые изливалось ее горе. Очень больно было Кристине: и хотела бы видеть сына образованным человеком — и не могла примириться с мыслью, что он уйдет из дому. Любит она его без памяти, такой безбрежной материнской любовью, что ее прямо захлестывает. Ее чувство к мальчику — более, чем любовное. Вместе они страдали, вместе вели хозяйство, вместе мыкали нужду и горе. Марек в гораздо большей степени принадлежит ей, чем Урбану, — и уж совсем невдомек Кристине, какое право имеет на него бородатый!

Вошел сам Марек, — его позвали со двора. При виде сына, который стал посреди комнаты, удивленно и испытующе глядя на бородатого гостя, не зная, как к нему отнестись, — при виде сына, такого неулыбчивого и недоверчивого, Кристина всю силу своих помыслов сосредоточила на том, чтоб Марек отказался, сказал бы «нет», не пошел бы на приманку. Она знает: Урбан его неволить не станет. Но вот беда — директор окинул Марека таким ласковым взглядом, что, казалось, облил его добротой, а этому не в силах противостоять ни один Габджа. И Марек весело приветствовал директора:

— Добро пожаловать!

А пожав протянутую руку, даже добавил:

— Доброго вам здоровья!

Это было слишком для Кристины. Она опустилась в уголке на табуретку и тихонько заплакала.

Тем временем трое мужчин повели на нее форменное наступление. Директор обращался к Мареку на «вы», — впервые в жизни слышал мальчик такое обращение. Ему не все было понятно из речей бородатого, он только чувством понимал — все это хорошо и правильно. После долгих объяснений — чему их будут учить, что придется читать, как работать и что не он один поедет в школу из Волчиндола, а вместе с Якубом Кристом, Либором Мачинкой и, может быть, Иожком Болебрухом, — Марек, хотя и недолюбливал последнего, залился краской и воскликнул:

— Еду!

Тогда Кристина заплакала в голос. Сын обернулся, увидел бездонное горе у нее в глазах… и даже заколебался: не отказаться ли от своего слова? Он не выносит слез и к тому же любит мать; их связывает чудодейственная любовь, укрепленная совместными подвигами в годы войны.

Сын кинулся в объятия матери, и мужчинам пришлось выдержать довольно упорную борьбу с собственным волнением. Кристина плакала — поняла, что проиграла; но Марек, вытянувшийся уже с нее ростом, нащупал губами ее ухо под красно-желтым турецким платком и шепнул ей, одной ей:

— Маменька, я вас страшно люблю. Не плачьте. Я в той школе так стану учиться, что все рты разинут. Только и вы скажите, что отпускаете меня. Ведь я буду иногда приезжать домой…

Кристина иначе любить не умеет — только без меры. Она выпустила сына из объятий, повернулась к столу. Погладила Марека по голове, посмотрела прямо в глаза директору и, все еще всхлипывая, пролепетала:

— Ладно уж… Пусть едет…

Директор пожал матери руку, за ним — Коломан Мокуш. Урбан, полный благодарности, так и пожирал жену глазами. Сейчас он снова так же безраздельно принадлежал ей, как в те времена, что решили ее судьбу и наполнили дом ее счастьем в образе детей. И Кристина почувствовала, что пустота в сердце — та свежая пустота, что образовалась из-за близкой разлуки с сыном, — до половины заполнилась крепким вином Урбановой преданности.

Марека усадили за стол. Директор положил перед ним бумагу, Урбан принес перо и чернила. И бородатый директор принялся диктовать по-чешски: «Дирекции Государственной виноградарской школы в Западном Городе…» Марек же красивым почерком вывел слова почти понятного на слух, но все же чужого языка:

«Дерекции государьственной виноградырьской школи».

— Написали? — спросил директор, хотя и сам отлично видел, как Марек торопится. — Дальше: «Я, сын виноградаря, покорнейше прошу принять меня… обосновывая просьбу… метрическое свидетельство и аттестат начальной школы прилагаю… И прошу определить мне стипендию… С глубоким уважением, Марек Габджа».

Потный, раскрасневшийся от доброго труда, Марек героически выводил по-чешски:

«Ясын веноградыря пакорнейше прошу… обасновывая простьбу двоеточие… Митрицкое свидетельство и отестат начальной школи прелагаю… И прошу опридилить мне степендию… С глубоким уважением восклицательный знак. Марек Габджа».

Пока Марек писал, Кристина подошла к Урбану, сидевшему на табурете, и, глядя поверх его головы, как трудится ее старшее дитя, сжала руками плечи мужа. Глаза ее полны восхищения — наполовину радостного, наполовину скорбного. И когда писание было окончено, она сказала, ни к кому не обращаясь:

— Такое у меня чувство, будто наш Марек вексель подписал.

На самом деле то, что разыгралось в Волчиндоле, в четырех его домах, — куда хуже, чем подписание векселей. Векселя там подписывали с незапамятных времен, на суммы гораздо большие, и с такой легкостью, что акт этот стал уже одним из будничных и неизбежных волчиндольских пороков. Но от сотворения мира не случалось еще, чтоб в зеленомисском приходе выискался настолько легкомысленный, смелый и дерзкий родитель, чтоб отдать свое дитя в какую-то иногороднюю школу. Зеленая Миса и Волчиндол — девственно чистые людские гнезда. Долгие века жили они в добром здравии, обходясь доморощенной мудростью, самочинно взраставшей в людях и, в лучшем случае, лишь слегка обтесываемой в местных школах стараниями старого отца настоятеля и немудрящих учителей. Только дети нотариуса и Жадного Вола учились в Сливнице, откуда наезжали домой на праздники и летние каникулы еще более придурковатыми, чем были до ученья, — так всерьез утверждали в Зеленой Мисе. Впрочем, то были ведь господские дети, сызмальства глупые.

Итак, не удивительно, что слух о четырех волчиндольских подростках, собирающихся в виноградарскую школу, тут же разнесся по всему приходу. До этого случая разве лишь землетрясение способно было вызвать такой переполох. Иозеф Болебрух, Либор Мачинка, Марек Габджа и Якуб Крист в ближайшее воскресенье вышли из костела после поздней мессы вместе, сбитые в кучу одинаковой судьбой. Вид их невероятно раздражал верующих, очистивших души свои молитвами и песнопением. Трудно было им постичь, как такие, вполне, казалось бы, приличные ребята — и вдруг не воспротивились воле родителей! Как это у них самих не хватило ума, раз уж поглупели их отцы с матерями! Их можно бы еще понять, если бы они отправлялись в Сливницу, в тамошнюю «полгарку»[67] или гимназию; но тащиться ни больше