Наше восточное наследие - Уильям Джеймс Дюрант

Смерть - исток всех религий, и, возможно, если бы не было смерти, не было бы и богов. Для Будды эти виды стали началом "просветления". Как человек, одолеваемый "обращением", он внезапно решил покинуть своего отца,* жену и новорожденного сына и стать аскетом в пустыне. Ночью он прокрался в комнату жены и в последний раз взглянул на своего сына Рахулу. Именно тогда, говорится в буддийских писаниях, в отрывке, священном для всех последователей Гаутамы,

горела лампа с ароматическим маслом. На ложе, усыпанном кучами жасмина и других цветов, спала мать Рахула, положив руку на голову сына. Бодхисаттва, стоя ногой на пороге, смотрел и думал: "Если я отодвину руку царицы и возьму своего сына, царица проснется, и это будет препятствием для моего пути. Когда я стану Буддой, я вернусь и увижу его". И он спустился из дворца.31

Темным утром он выехал из города на своем коне Кантхаке, а его возница Чауна отчаянно цеплялся за хвост. Тогда ему явился Мара, князь зла, и стал искушать его, предлагая ему великие империи. Но Будда отказался и, поскакав дальше, одним могучим прыжком пересек широкую реку. В нем возникло желание вновь взглянуть на родной город, но он не повернул. Тогда огромная земля повернулась, чтобы ему не пришлось оглядываться назад.32

Он остановился в местечке под названием Урувела. "Там, - говорит он, - я подумал: "Воистину, это приятное место и прекрасный лес. Чистая река, приятные места для купания; кругом луга и деревни". Здесь он посвятил себя самым суровым формам аскетизма; в течение шести лет он пробовал пути йогов, которые уже появились на индийской сцене. Он жил семенами и травой, а одно время питался навозом. Постепенно он сократил свой рацион до рисового зернышка в день. Он носил волосяную одежду, выщипывал волосы и бороду ради пытки, подолгу стоял или лежал на колючках. Он позволял пыли и грязи скапливаться на своем теле, пока не становился похожим на старое дерево. Он часто посещал место, где человеческие трупы выставлялись на съедение птицам и зверям, и спал среди гниющих туш. И снова он говорит нам,

Я подумал: а что, если сейчас сомкнуть зубы, прижать язык к нёбу, сдержать, раздавить и выжечь свой разум своим разумом. (Я так и сделал.) И пот потек с моих подмышек. ... . . Затем я подумал, а что если теперь практиковать транс без дыхания. И я стал сдерживать дыхание, вдыхая и выдыхая через рот и нос. И когда я это сделал, из моих ушей раздался сильный шум ветра. ... . . Как если бы сильный человек размозжил голову острием меча, так и яростные ветры потревожили мою голову. . . . Тогда я подумал, а что если принимать пищу в небольших количествах, столько, сколько вместит моя впалая ладонь, соки бобов, вики, гороха или пульса. . . . Мое тело стало очень худым. След от моего сиденья был похож на след верблюжьей ноги, оставленный малым количеством пищи. Кости моего позвоночника, когда они сгибались и разгибались, были подобны ряду веретен, пронизанных малым количеством пищи. И как в глубоком колодце виден глубокий, низменный блеск воды, так и в моих глазницах был виден глубокий, низменный блеск моих глаз через малую пищу. И как горькая тыква, срезанная сырой, трескается и увядает от дождя и солнца, так и кожа моей головы увяла от малой пищи. Когда я думал, что коснусь кожи живота, то на самом деле ухватился за позвоночник. . . Когда я думал, что облегчусь, я тут же падал без сил от недостатка пищи. Чтобы облегчить свое тело, я погладил рукой свои конечности, и когда я это сделал, сгнившие волосы упали с моего тела через малую пищу.33

Но однажды Будде пришла в голову мысль, что самоистязание - это не тот путь. Возможно, в тот день он был необычайно голоден, или в нем всколыхнулось какое-то воспоминание о прекрасном. Он понял, что никакого нового просветления от этих аскез к нему не пришло. "Этой суровостью я не достигаю сверхчеловеческих - поистине благородных - знаний и прозрений". Напротив, некая гордость за свои мучения отравила всю святость, которая могла бы из них вырасти. Он оставил аскетизм и пошел посидеть под деревом, дающим тень,* и остался там непоколебимым и неподвижным, решив никогда не покидать этого места, пока к нему не придет просветление. Что, спрашивал он себя, является источником человеческой печали, страданий, болезней, старости и смерти? Внезапно к нему пришло видение бесконечной череды смертей и рождений в потоке жизни: он увидел, что каждая смерть сменяется новым рождением, каждый покой и радость уравновешиваются новым желанием и недовольством, новым разочарованием, новым горем и болью. "Таким образом, сосредоточив ум, очистив его, ... Я направил свой ум на уход из жизни и перерождение существ. Божественным, очищенным, сверхчеловеческим зрением я видел, как существа уходят и возрождаются, низкие и высокие, хорошего и плохого цвета, в счастливых или несчастных существованиях, в соответствии с их кармой" - в соответствии с тем универсальным законом, по которому каждый поступок добра или зла будет вознагражден или наказан в этой жизни или в каком-то последующем воплощении души.

Именно видение этой, казалось бы, нелепой череды смертей и рождений заставило Будду презирать человеческую жизнь. Рождение, говорил он себе, является порождением всего зла. И все же рождение продолжается бесконечно, вечно пополняя поток человеческого горя. Если бы рождение можно было остановить... . . Почему же рождение не остановлено?† Потому что закон кармы требует новых реинкарнаций, в которых душа может искупить зло, совершенное в прошлых существованиях.

Если бы, однако, человек мог жить жизнью совершенной справедливости, неизменного терпения и доброты ко всем, если бы он мог связать свои мысли с вечными вещами, не привязывая свое сердце к тому, что начинается и проходит, - тогда, возможно, он был бы избавлен от перерождения, и для него иссяк бы источник зла. Если бы человек мог отбросить все желания к самому себе и стремиться только к добру, тогда индивидуальность, это первое и самое страшное заблуждение человечества, могла бы быть преодолена, и душа слилась бы наконец с бессознательной бесконечностью. Какой мир воцарится в сердце, очистившемся от всех личных желаний, и какое сердце, не очистившееся таким образом, сможет когда-нибудь познать мир? Счастье невозможно ни здесь, как думает язычество,