Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

Годами я растрачивал себя таким образом. Теперь я впервые готов увидеть свои границы. Я по-прежнему провожу часы перед книжными прилавками, но на поиск одной хорошей книги трачу больше времени, чем на чтение дюжины плохих; большую часть времени я трачу на отказ от макулатуры. У меня появилось чувство контроля и удовлетворения, которого я никогда раньше не испытывал. Благодаря этому я чувствую себя намного лучше.

Я должен закончить это письмо. Алина, мое сердце полно любви к тебе; ты – единственная, кто когда-либо владел моей жизнью. В настоящее время я бы не сделал ничего такого, что причинило бы тебе боль, и в этих письмах я никогда не хотел сказать или сделать что-нибудь, что могло бы причинить тебе боль. Если в любви есть сила исцелять и восстанавливать, как есть она и в прощении, то, конечно, у нас все будет хорошо. Ты знаешь, что ты ошибаешься, когда находишь в моих письмах, что я бросил тебя или оставил: ты должна примириться с собой на этот счет, но я никогда не выброшу тебя из своего сердца, потому что моя любовь прекратится только тогда, когда оно прекратится биться.

Я думаю, что могу поехать в Кельн и спуститься по знаменитому Рейну, а затем в Мюнхен. Я надеялся, что, если ты будешь в Нюрнберге, мы сможем быть не слишком далеко. Но я хочу, чтобы ты наслаждалась и хорошо проводила время. Мне не нравятся эти места в твоем письме, о которых ты пишешь, что ты никуда не ходишь и ничего не видишь. Это неправильно, если это правда: конечно, хорошую жизнь можно обрести не иначе, как попав в женский монастырь. Но я не сомневаюсь, что в таких местах твое одаренное перо становится немного проворнее? Я не пытаюсь быть злым. Я люблю тебя, моя дорогая. Это будет продолжаться бесконечно, если я не умру. На верхнем этаже Лувра, куда мало кто ходит, находятся лучшие картины Дега, которых я когда-либо видел. А также два великих Сезанна – двое мужчин, играющих в карты, и несколько яблок и апельсинов [Карточные игроки, Натюрморт]. Ты когда-нибудь видела их. Я был там вчера.

Как бы я хотел быть с тобой, когда ты будете избавляться от голода. Я представляю тебя за столом, на котором есть жареный гусь, сосиски, австрийские окорока, наваристые сыры и холодное белое вино. Или ты сразу набросишься на него?

Я шлю тебе всю свою любовь, моя дорогая. Я знаю, что ты прекрасна после излечения, ведь они не смогли за три недели уничтожить то, что было до этого в тебе всю твою жизнь. Том

Алине Бернштейн

[Париж, среда, 25 июля 1928 года]

Моя дорогая Алина:

Сегодня я получил от тебя еще два или три письма, написанные в Рапалло и присланные мне из Гарвардского клуба. Все, что ты мне пишешь, приводит меня в восторг; мое сердце начинает биться сильнее, когда я вижу твое имя на конверте. Твои письма похожи на тебя с самой удивительной живостью: пожалуйста, поблагодари Терри за ее милый постскриптум, и передайте ей мою любовь.

Где ты получишь это письмо, я не знаю. Я еще не решил, куда его отправить – ты уезжаешь из Карлсбада, как ты сообщаешь, 25 июля, и собираешься в Вену. Так что, возможно, я отправлю письмо туда.

Я уезжаю отсюда завтра, думаю, в Брюссель, а позже в Кельн и на Рейн, и в Мюнхен, думаю. Я дам тебе знать, как только уеду.

Сегодня я два часа ходил по книжным лавкам на Сене, перебирал миллионы книг и наконец купил одну! Она о человеке по имени Жюльен Бенда [французский философский писатель и романист, защитник разума и интеллекта против романтизма и культа эмоций] и его философии и трудах: он плюет на Бергсона и является одним из великих современников. Удивительно, как много всего из того, что я хотел бы прочитать и уже прочитал, какие тонны книг там есть. Не стоит долго думать об этом: все эти пыльные и забытые книги наводят на меня ужас[.]

Сегодня я впервые побывал в Сент-Шапель. Теперь моя совесть спокойна на этот счет. Там было красиво и прохладно, и через стекло я видел, как французские адвокаты в мантиях и воротничках ходят вверх и вниз по длинному коридору. Мне вспомнилась пьеса Эжена Брие [французский драматург, чьи социальные комедии были посвящены благополучию бедняков, женщин и детей] и бесконечные тяжбы и разборки.

На днях вечером я видел твоих друзей, Элис Льюисон и ее мужа, в ресторане напротив Люксембургского сада. Я был гостем двух старых горничных из Нью-Йорка, которые преподают в тамошней средней школе. Муж мисс Льюисон отпустил волосы до плеч; похоже, он готовился к роли Иисуса Христа в Обераммергау. Он смотрел на меня очень свирепо и горько, а потом они встали и пошли через сад. Ее загар просто чудесен: она уже успела стать похожей на маленькую французскую домохозяйку. Но в следующем году, я не сомневаюсь, она будет похожа на тирольскую крестьянку, а через год – на женщину из Сонета, а еще через год – на тибетскую монахиню. Такова сила театра.

Здесь по-прежнему жарко, хотя ужасная жара недельной давности прошла. На сегодня с меня достаточно Парижа, хотя мне кажется, что на этот раз я понял это место и увидел его в другом цвете. Это место не для меня. Я никогда не видел человека, который мог бы приехать сюда и получить от него больше, чем я, но для меня город по сути чужой. Я вижу его со стороны – он разворачивается передо мной, как великий спектакль; город соблазнителен и прекрасен, но он никогда не овладеет мной. Французы – самые открытые люди на свете; я же человек скрытный и одинокий – мне нужно чувство замкнутости и убежища, которого Париж не дает. Я не думаю, что когда-либо встречал американца, который, как мне кажется, стал бы лучше от пребывания в Париже – здесь много великого и прекрасного, но, кажется, большинство из них, долго едят, пьют и легко прелюбодействуют. Жизнь слишком глупо деградирует с этими вещами – я не собираюсь изнурять себя потрохами и животом. Кроме того, пытаться добраться до того, что хорошо, становится все труднее: Лувр – самый большой обман в мире, в его многокилометровых коридорах, возможно, дюжина хороших картин; в книжных лавках несколько хороших книг затеряны в тоннах хлама; весь город теряется в мусоре