Капитал и идеология - Томас Пикетти

В книге "La trahison des clercs" ("Измена клерков", 1927) эссеист Жюльен Бенда обвинил "клерков" (класс, в который он включал священников, ученых и интеллектуалов) в том, что они поддались националистическим, расистским и классовым страстям. После более чем 2000 лет усмирения политических страстей и утоления пыла воинов и правителей ("со времен Сократа и Иисуса Христа", как он выразился), клерикальный класс не смог противостоять европейскому инстинкту смерти и беспрецедентному росту конфликта идентичностей в двадцатом веке, когда они сами не разжигали антагонизм. Хотя он питал особую неприязнь к немецким священнослужителям и профессорам, которые, по его мнению, первыми поддались сиренам войны и национализма во время Первой мировой войны, в поле его зрения находился весь европейский клерикальный класс.

В 1939 году антрополог и лингвист Жорж Дюмезиль опубликовал "Мифы и боги немцев", "эссе сравнительной интерпретации", в котором он анализирует связь древнегерманской мифологии с индоевропейскими религиозными концепциями и представлениями. В 1980-х годах Дюмезиль был вовлечен в неприятную полемику, в которой его обвиняли в попустительстве нацистам или, по меньшей мере, в участии в антропологическом обосновании духа воина, пришедшего с Востока. В действительности он был французским консерватором монархических взглядов, которого нельзя было обвинить в гитлеристских симпатиях или германофилии. В своей книге о трифункциональной идеологии он стремился показать, что древние германские мифы были структурно разбалансированы гипертрофией класса воинов и отсутствием истинного сакердотального или интеллектуального класса (в отличие, например, от индийского случая, где брамины в целом доминировали над кшатриями).

Эти ссылки на трифункциональную логику в межвоенные годы могут показаться удивительными. Они вновь иллюстрируют необходимость осмысления структур неравенства и того, как они эволюционируют, в данном случае, через возникновение нового воинственного порядка в Европе. Они также напоминают нам о том, что собственническая идеология никогда не прекращала попыток оправдать неравенство в трифункциональном ключе. Экологический взлет Европы мало чем был обязан ее добродетельным и мирным проприетарианским институтам (вспомните европейских наркоторговцев и китайских смитианцев, о которых я говорил в главе 9). Гораздо больше он был обязан способности европейских государств поддерживать порядок в своих интересах на международном уровне, поскольку они опирались как на военное доминирование, так и на свое предполагаемое интеллектуальное и цивилизационное превосходство.

Падение общества собственности и трансцендентность национального государства

Подведем итог: европейские общества собственности XIX века были рождены обещанием индивидуального освобождения и социальной гармонии, обещанием, связанным с всеобщим доступом к собственности и защите государства; они пришли на смену досовременным трифункциональным обществам, характеризующимся неравенством статуса. На практике общества собственности в основном завоевали мир благодаря военной, технологической и финансовой мощи, которую они извлекли из внутриевропейской конкуренции. Они потерпели неудачу по двум причинам: во-первых, в период 1880-1914 годов они достигли уровня неравенства и концентрации богатства, еще более экстремального, чем тот, который существовал в обществах эпохи Древнего режима, которые они намеревались заменить; во-вторых, национальные государства Европы в конечном итоге саморазрушились и были заменены другими государствами континентального масштаба, организованными вокруг новых политических и идеологических проектов.

В книге "Истоки тоталитаризма", написанной в США в 1945-1949 годах и опубликованной в 1951 году, Ханна Арендт попыталась проанализировать причины саморазрушения различных европейских обществ. Как и Поланьи, она считала, что крах 1914-1945 годов можно рассматривать как следствие противоречий необузданного и нерегулируемого европейского капитализма в период 1815-1914 годов. Она делала особый акцент на том, что европейские национальные государства в некотором смысле вышли за рамки глобализированного промышленного и финансового капитализма, который они помогли создать. Учитывая планетарный масштаб и беспрецедентный транснациональный размах торговли, накопления капитала и промышленного роста, государства больше не могли контролировать и регулировать экономические силы и их социальные последствия. По мнению Арендт, главная слабость социал-демократов в межвоенные годы заключалась именно в том, что они все еще не до конца осознали необходимость выхода за пределы национального государства. В определенном смысле они были одиноки в этом. Колониальные идеологии, на которых покоились британская и французская империи, действительно вышли за пределы национального государства в фазе ускоренного расширения (1880-1914). Империи были способом организации глобального капитализма через крупномасштабные имперские сообщества и иерархическую цивилизационную идеологию, с превосходящей метрополией в центре и подчиненными колониями на периферии. Однако вскоре они были подорваны центробежными силами независимости.

По мнению Арендт, политические проекты большевиков и нацистов преуспели потому, что оба опирались на новые постнациональные государственные формы, адаптированные к масштабам глобальной экономики: советское государство, охватывающее огромную евразийскую территорию и сочетающее панславистскую и мессианскую коммунистические идеологии на глобальном уровне; и нацистское государство, основанное на Рейхе европейских размеров, опирающемся на пангерманскую идеологию и расовую иерархическую организацию во главе с теми, кто был наиболее способен. Оба обещали своему народу бесклассовое общество, в котором все враги народа будут уничтожены, с одним существенным отличием: нацистское Volksgemeinschaft позволяло каждому немцу представить себя владельцем фабрики (в глобальном масштабе), в то время как большевизм обещал, что каждый может стать рабочим (членом всеобщего пролетариата). Напротив, неудача социал-демократов, по мнению Арендт, объясняется их неспособностью придумать новые федеративные формы и готовностью довольствоваться фасадом интернационализма, в то время как их реальный политический проект заключался в создании государства всеобщего благосостояния в узких рамках национального государства.

Этот анализ, направленный на французских социалистов, немецких социал-демократов и британских лейбористов конца XIX - начала XX века, тем более интересен, что он остается весьма актуальным для понимания ограничений послевоенных социал-демократических обществ, в том числе во второй половине XX века и далее. Она также актуальна для дебатов 1945-1960 годов, касающихся не только создания европейского экономического сообщества, но и превращения французской колониальной империи в демократическую федерацию в то время, когда многие западноафриканские лидеры прекрасно понимали, с какими трудностями столкнутся крошечные "национальные государства", такие как Сенегал и Берег Слоновой Кости, при разработке жизнеспособной социальной модели в условиях глобального капитализма. Это относится и к вопиющей неадекватности нынешнего Европейского союза, чьи слабые попытки регулировать капитализм и установить новые нормы социальной, налоговой и экологической справедливости еще не увенчались успехом, и который регулярно обвиняют в том, что он выполняет волю более процветающих и более могущественных экономических субъектов.

Тем не менее, Арендт оставила открытым вопрос о форме и содержании нового федерализма. Ее колебания предвосхищают трудности, которые проявятся более отчетливо позднее. Был ли то, что она имела в виду, федерализмом, который стремился бы уменьшить неравенство и преодолеть капитализм, или это был федерализм, призванный предотвратить свержение капитализма и конституционно закрепить экономический либерализм? В годы, последовавшие за публикацией ее эссе, Арендт